было сллушаться учителей или подчиняться кому-то; он мог ходить на рыбалку или купаться, когда и где ему вздумается, и оставаться там, где ему заблагорассудится; никто не запрещал ему драться; он мог сидеть на одном месте так долго, как ему вздумается; он всегда был первым мальчиком, который ходил босиком весной и последним, кто влезал в башмаки осенью; ему никогда не приходилось ни мыться, ни надевать чистое бельё; и наконец, он умел ругаться так чудесно, как никто. Одним словом, ему принадлежало всё, что делает жизнь мальчика драгоценной. Так думал каждый измученный, стесненный школой и приличиями любой приличный мальчик в Санкт-Петербурге.

Том поприветствовал романтического бродягу:

— Привет, Гекльберри!

— Здравствуй и ты, коли не шутишь! Посмотрим, как тебе это понравится!

— Что это у тебя?

— Дохлая кошка!

— Дай мне взглянуть на неё, Гек! Боже, она уже задеревенела! Где ты её надыбал?

— Купил у одного парня!

— А что дал за неё?

— Синий билет и бычий пузырь, который я украл на бойне!

— Откуда у тебя синий билет?

— Купил его у Бена Роджерса две недели назад за обруч с палкой!

— Слушай, Гек, а на что годятся дохлые кошки?

— Как это на что? А бородавки чем сводить?!

— Нет! Не может быть! Есть средства получше!

— Спорим, нет? И что это?

— Гнилая вода!

— Сам ты гнилая вода! Ничего твоя гнилая вода не сводит!

— Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь пробовал?

— Не я, а Боб Таннер!

— Кто тебе это сказал?

— Ну, он сказал Джеффу Тэтчеру, а Джефф сказал Джонни Бейкеру, а Джонни сказал Джиму Холлису, а Джим сказал Бену Роджерсу, а Бен сказал негру, а негр сказал мне. Ну, вот и всё!

— Ну и что из того? Они все лгуны! По крайней мере, все, кроме негра! Я его вообще не знаю! Но я никогда не видел негра, который бы не лгал! Чушь это всё! А теперь расскажи мне, как Боб Таннер это делал, Гек!