За другим столом была почти старуха – да самая настоящая старуха, – тоже худая, какая-то выжаренная, но одетая так странно и жутковато, что Сергеев поежился. На руках, до локтей, ажурные перчатки, платье все в кружевах и рюшках, в ушах тяжелые серьги, на голове бордовая шляпка, и сеточка вуали подоткнута под ее загиб. Наверное, чтоб пить не мешала… Сухие пальцы держат за тонкую ножку бокал с желтоватым.

Она тоже посмотрела на Сергеева. Во взгляде тоска и безысходность, и вдруг мелькнули любопытство, что-то вроде надежды… Сергееву представилось, что сейчас какой-нибудь двадцать третий год, белые уплыли за море, красные вычистили эту землю от бывших, а она каким-то образом уцелела, и вот приходит сюда по утрам, выпивает бокал муската и потом сидит на берегу, над обрывом, ожидая лодку за собой с той стороны…