Максим Никифорович плакал, обнимая свой аппарат. Он знал, что поможет товарищам разве что памятью художника. Дело его жизни лежало в его руках, будто мёртвый ребёнок, исполненный линз. Чтобы исправить дело, нужно отставить химию и вернуться к карандашу и кисти.

Запели птицы.