Не знаю, сколько я сидел на этом краю двух дорог. Казалось, я застыл вне времени: не было ни луны, ни звезд — неизменный серый сумрак. Я двинулся дальше, только когда к правой кисти вернулась чувствительность. Наперстянка на ладони обрела цвет и четкость. Ноги вели только вперед.

Колдовской лес запомнился как переплетение ветвей над головой; как искривленные стволы, окружающие со всех сторон и заступающие дорогу назад; как крики сов, разрывающие поскрипывание безлистных веток. А еще я запомнил терновник. Его шипы были еще острее, чем осока, и каждую царапину от них жгло огнем. Наперстянка уже не… защищала?