Какое преступление совершил он, что Бог наказал его этой нелепой шуткой? Он хотел привести своего греческого сына к Богу. Разве это преступление?
Он встал, его дыхание прерывалось, он кощунствовал. Пусть так, на каком бы месте его ни раскрыть, слой за слоем рассыплется, обнаружится одна пустая оболочка за другой. Сверху он римлянин, но, если немного поскрести, вылезет гражданин вселенной, еще немного поскрести — еврей, а если поскрести еще глубже, то сойдет и это. Но одно останется, одно нельзя соскрести, и это одно: Иосиф бен Маттафий, Иосиф Флавий, может быть, только крошечный сгусток суетности, но все же некто, некое «Я». Пусть это его позор, но еще больше его гордость. Он, например, не рассказывает о цифрах, этого он не делает, не хочет, он рассказывает только о таких людях, как он сам, только об отдельных «я». В этом утверждает он себя перед Богом. Бог не имеет права так обращаться с этим «Я». Или тогда не следовало создавать его таким.
