Поскольку японцы ничего личного не выносят на публику, можно сделать вывод, что это обезличенный народ. Но когда работница крошечной кондитерской дарит вам ослепительную улыбку, а после тратит долгие минуты на то, чтобы упаковать ваш эклер стоимостью полтора доллара в розовую коробочку, положив в нее пакетик со льдом, чтобы десерт не перегрелся по дороге домой, заворачивает коробочку в бумагу с рисунком по сезону, прикрепляет бантик (любой цвет на ваш выбор) с наклейкой, чтобы коробочка не открылась, — вы попадаете в пространство сверхличного. Все здесь глубоко личное, просто это не имеет никакого отношения лично к вам.
1 kishiga yoqdi
в японском языке нет будущего времени, но формы настоящего времени можно модифицировать множеством разных способов.
Из всех мест, которые мне довелось посетить в Японии, самым устремленным в будущее оказалось, как ни странно, то, что наиболее тесно связано с прошлым. Когда я впервые оказался на заброшенном острове Наосима во Внутреннем море, едва поверил собственным глазам — тому, чего они не видели. Пройдя длинным и безлюдным тротуаром вдоль неподвижной водной глади, я оказался на пустынной парковке около будки из стекла и бетона, выглядевшей как привет из космической эры.
Расставшись с некоторым количеством денег, я направился по пустой длинной дороге, минуя переходы, которая заканчивалась высоким бетонным туннелем без окон, напоминающим тюрьму, и оказался в крошечной часовне, представлявшей собой квадратную комнатушку, тоже пустую, не считая скамеек вдоль стен. В потолке имелось ровное квадратное отверстие, так что я сел на скамью и посмотрел вверх. Я увидел черную ворону, рассекающую синеву. След от самолета, клочок облака. И снова синеву.
Джеймс Таррелл, американский художник, родившийся в консервативной квакерской семье в Калифорнии, создавал такие «небесные пространства» по всему миру, но нигде не проявил японский дух своего искусства настолько проникновенно, как в этом суровом захолустье, именуемом «островом честных». Отойдя буквально несколько шагов от его объекта, я снял обувь, как обычно делают перед храмом, и вошел в большую комнату наподобие вестибюля, совершенно пустую.
За ней в укромном святилище на белых стенах сияют пять картин Моне с водяными лилиями. В зале только естественное освещение, и с наступлением сумерек полотна начинают походить на призрачные творения Ротко. Затем я вернулся к Тарреллу и подумал о том, как его исследование природы света объясняет работы Моне. После я снова отправился к водяным лилиям и увидел, как их прямоугольный формат рифмуется с квадратом, в который Таррелл обрамил небо.
Музей Титю устроен подобно хору, в котором каждый голос оттеняет и подчеркивает другие. Я никогда не видел места, подобного этому. Сюда можно войти только одним путем, и массивная бетонная конструкция из XXI века кажется безликой, пока вы не поймете, что она концентрирует все ваше внимание на светлом пятне в конце. Весь музей построен под землей, он практически не нарушает пейзажа из поросших деревьями холмов; здесь не просто есть на что посмотреть: покидая музей, вы обретаете новый взгляд.
«Я притворялся тем, кем хотел быть, — сказал Кэри Грант, — и в конце концов стал этим человеком. Или он стал мной»
Японцы так же хороши в искусстве не замечать, как и в искусстве молчать
Японский художник Такаси Мураками завоевал всемирную славу: он называет свои выставки «Эго», открывает магазины прямо посреди экспозиций, получает тринадцать миллионов долларов за одно произведение — даже притом что уже не создает объекты своими руками.
Тем не менее, когда я однажды провел с ним целый день в Лос-Анджелесе, куда Мураками приехал выступить перед публикой — он вышел на сцену, переодетый мультяшным клоуном, — я увидел, какой он на самом деле вдумчивый и собранный, до глубины души японец, хоть и играет иную роль. Когда я завел разговор об аниме-режиссере Хаяо Миядзаки, которого художник называет своим «гуру и наставником», он вдруг сделался молчаливым, почти благоговейным, и мне стало ясно, что Мураками-сан [4], получивший докторскую степень по классической японской живописи, глубоко усвоил традиции, которые теперь в собственном творчестве переворачивает с ног на голову.
Вслед за японским писателем Нацумэ Сосэки, который еще сто лет назад писал: «Индивидуализм стал для меня новым началом», Мураками демонстрирует чувство собственного достоинства. На мой взгляд, таким образом он напоминает своей стране, что не стоит принимать на веру застенчивый и самоуничижительный образ, отведенный ей на всемирной сцене.
Мои японские друзья гораздо увереннее позируют для фото, поют в караоке и даже выступают на сцене, чем практически любой известный мне представитель западной культуры. Но спросите их, что они думают или чувствуют, и они неловко замолчат
Недаром сам Будда говорил противоположные вещи в разных ситуациях: то, что подействует на толпу монахов, вряд ли откликнется группе купцов. То, что кажется нам «непоследовательностью», на деле оказывается последовательным стремлением делать то, что уместно.
Только простодушный назвал бы моих соседей двуличными; на самом деле репертуар масок у них огромен, на все случаи жизни
Двое из пяти японских мужчин выщипывают брови, и первыми гейшами — в XIII веке — были мужчины. Руководство для самураев, написанное в XVIII веке, рекомендует: «Нужно всегда носить с собой румяна и пудру