Kitobdan iqtiboslar Артисткаmuallif Мария Крестовская
Он был молод, здоров, неглуп, получил хорошее образование и, чувствуя в себе достаточный запас сил и энергии для устройства своей жизни, верил твердо и горячо в свою счастливую будущность, как умеют верить только смолоду, когда не успели еще растратить напрасно ни сил, ни здоровья, ни времени
Это что-то вроде азартной игры в карты! Играешь счастливо — жаль бросить, потому что хочется выиграть все больше и больше; играешь же несчастливо, не хочешь бросить, потому что хочешь отыграться. А хуже всего, — прибавила она, сумрачно сдвигая брови, — когда играл сначала слишком счастливо, а потом начал вдруг проигрываться. Эти игроки опаснее всех!
А Ольга никогда не согласилась бы бросить сцену; она сама не раз говорила ему это, прибавляя, по-видимому не без умысла, что пожертвует для любимого человека всем, но для сцены пожертвует даже и любимым человеком.
Я знала, что воспоминание о нем, о его любви и обо всех этих днях будет самым прелестным воспоминанием моей жизни, но я написала ему, что наша любовь была слишком прекрасна для того, чтобы длиться всю жизнь, — она должна была быть только мигом, так, чтобы мы навсегда остались в памяти друг друга молодыми, влюбленными и счастливыми, как были в те дни. Ее не надо было портить. А для того, чтобы тянуть ее всю жизнь, мы, в конце концов, все-таки слишком мало подходили друг к другу.
Ни художник, ни писатель не могут так сильно чувствовать это, так ощутительно наслаждаться своим успехом, как мы, актеры, мы, получающие награду тотчас же по исполнении, и получающие ее громко, открыто для всех, сразу от тысячной толпы. О, ты не знаешь, сколько в этом наслаждения!
Но, всячески отговаривая дочь от замужества, он сознавал, однако, что зато не может требовать от нее полного отречения от любви. Да он и не хотел этого от нее. Он прекрасно понимал ее натуру — пылкую, увлекающуюся и впечатлительную, — натуру женщины и художника одновременно, для которой не было возможности прожить жизнь без любви, холодно и спокойно, как могут это некоторые другие женщины. Она, по его убеждению, должна была увлекаться и любить, очаровываться и разочаровываться и даже впадать в ошибки.
— Вы будете завтра? — спросила она, беря его за руку и вглядываясь в него с такой лаской, просьбой и ожиданием, что он невольно почувствовал, как какие-то еще неясные и невидимые, но уже крепкие цепи связывают его с этой женщиной, еще вчера бывшей для него чужою, и понял, что ни ему, ни ей уже нельзя будет забыть и отречься от сегодняшнего вечера, который выяснил им их любовь, хотя об этой любви между ними не было сказано ни слова...
Да я и оперетку даже признаю, только в ее первоначальной идее, как остроумную сатиру на общественные нравы, а не как балаганный пошлый chape, какой из нее сделали теперь и который вам нравится только потому, что бьет вас по чувственности!
— В таком случае, — проговорил он ядовито, — это уже далеко не так приятно, и я думаю, что молодой человек, — он опять подчеркнул слово «молодой», — предпочел бы, чтобы это были дела дней настоящих!
— Что делать, ваше сиятельство, лучше когда-нибудь, чем никогда!
Но, несмотря на это, она была так величественна и изящна, что в каждом ее слове, взгляде и движении невольно чувствовалась королева — королева, хотя и развенчанная и унижаемая на каждом шагу, но все еще гордая сознанием своих прав, все еще не умеющая и не желающая отказаться от них, этих прав, дарованных ей самим рождением!