Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif  Белая разметка

Асель Төлепберген

Все персонажи и описываемые в романе события вымышлены.

Любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

ВСТУПЛЕНИЕ

Я отодвигаюсь от стола и открываю тумбочку. На верхней полке — высохший пакетик зеленого чая в белой кружке с отколотым краем (полгода назад ее подарили поставщики запорной арматуры на выставке KIOGE) и несколько саше с «ТераФлю» и «Инсти-чаем». В дальнем углу стоит липкая баночка малинового варенья. Средняя полка заполнена чертежами — за полтора года работы в проектном институте их скопилось немало. Когда-то давно апашка [1], гадая на құма-лақ [2], предсказала мне работу с белой бумагой. Тогда она углядела «кілең ақ қағаз [3]», и точно — чертежи печатаются, начиная с формата А3, до целых простыней, а в ширину — метр и более. Забракованные Авериной чертежи мы в отделе используем в качестве скатерти, когда празднуем дни рождения коллег. На нижней полке тумбочки теснятся письма. Входящие и исходящие. Ругательные и обвинительные. Там же в прозрачном файле лежат фотографии. Их я и достаю.

Вот я в строительной каске, прищурив глаза, смотрю прямо в камеру. По развевающемуся шарфу видно, что дует сильный ветер. На ногах у меня огромные черные спецботинки. Такие — со стальным металлическим подноском, на высокой подошве — выдают командированным на производство для защиты от падающего груза или разлива токсических веществ. Каждый ботинок весит не меньше килограмма. Целый день волочишь в них ноги и мечтаешь сбросить, а когда снимаешь, сразу мчишься летящей походкой и прыгаешь, как Хон Гильдон [4]. Рядом со мной на фото геодезист Лёха. Он держит штатив. Вокруг — белая высохшая степь. Стоим мы с ним возле шарового крана ярко-желтого цвета. Шаровой кран для трубы диаметром больше метра выглядит как юрта. Вдалеке высится синее здание компрессорной станции «Макат».

Эта была моя первая производственная командировка — на строительство новых участков магистрального газопровода САЦ. В первый же день Атырау встретил меня воинственно и грубо.

---

[1] Апа (каз.) — бабушка (рег.). Здесь и далее прим. ред.

[2] Құмалақ (каз.) — круглые камешки для гадания у тюркских народов.

[3] Кілең ақ қағаз (каз.) — много белой бумаги.

[4] Хон Гильдон — персонаж корейского эпоса, а также главный герой одноименного приключенческого боевика с элементами боевых искусств.

ГЛАВА 1. КОМАРЫ

— А зачем баб отправили?! — возмущается руководитель строительства Шалабаев, глядя на Марата, координатора проекта.

Тот, переступая с ноги на ногу, еле выдавливает из себя:

— Они выполняли чертежи…

Он кашляет и, набрав в себя то ли воздуха, то ли смелости, добавляет:

— По камерам пуска-приема очистных устройств и крановых узлов, ведущий инженер Саблина и инженер Алибекова, — жестом показывая сначала на Ларису, потом на меня.

В машине, по пути из аэропорта, Марат был разговорчив. Он, конечно же, предупредил о вспыльчивом характере Шалабаева, но мы с Ларисой не ожидали, что на пороге конференц-зала и в присутствии тридцати незнакомых мужчин услышим такое. Когда-то апашка предупреждала меня о людях — «кейбіреуге шаш ал десең, бас алады [1]». Вот и Шалабаев сразу «снял нам головы».

— Что они мне тут решат? — не отрывая взгляда от Марата, спрашивает он.

Шалабаев нарочно делает вид, что не замечает меня и Ларису, хотя остальные присутствующие смотрят только на нас. Мне же хочется молча выйти из конференц-зала, доехать до аэропорта и улететь обратно в Алматы.

Пока Марат с трудом подбирает нужные слова, Лариса, шагнув вперед, живо произносит:

— Мы — авторы проекта! И согласование на изменения по камерам и крановым узлам выдаем мы — не бабы, а инженерá, — и она достает допуск на промышленные объекты и командировочный лист.

Наступает тишина. Краем глаза я замечаю, что все сидящие замирают, словно перестают дышать. Я ожидаю гром и молнии, дрожь земли или ударную волну, как после взрыва бомбы… Шалабаев же нервно сжимает губы, вызывающе смотрит на Ларису, на красную корочку и бумагу в ее руках, а потом деловито уходит на свое почетное место за длинным овальным столом.

Уже можно дышать, и я с облегчением вздыхаю. Лариса складывает лист. Марат в спешке предлагает нам места за этим же столом и достает из портфеля ежедневник и протоколы предыдущего совещания. Один протокол он протягивает Ларисе, другой — мне. Лариса, держась указательным пальцем одной руки за висок,

другой ведя по таблице протокола, второпях читает вопросы. Я же откидываюсь на спинку кресла и разглядываю присутствующих: все суетливо разворачивают какие-то листы. Помещение наполняют шелест бумаги и непрерывные постукивания ручками, сотовыми телефонами, пряжками портфелей о поверхность стола. Мужчина, сидящий рядом со мной, долго глядит в зеленый экран «Нокии» перед тем, как включить беззвучный режим. Я впервые участвую в производственном совещании. Да и вообще в совещании.

***

Окончив технический университет с красным дипломом по специальности с длиннющим названием «Проектирование, строительство, эксплуатация газонефтепроводов и газонефтехра-нилищ», я искала работу в Алматы. Все мои одногруппники уехали в Западный Казахстан. Меня же родители не захотели отправлять туда, да я и сама не рвалась. Мама с папой не представляли себя сватами горделивых адайцев [2] — опасались, что там и останусь. Апашка всегда предупреждала их: «Қыздарыңды Кіші жүзге

бермеңдер… [3]», и родители строго придерживались ее завета.

В проектный институт Алматы меня устроил хороший знакомый папы. Проектные институты в нефтегазовом промысле Казахстана можно было сосчитать по пальцам одной руки. Меня устроили в самый крупный, но посадили в отдел контроля за проектами, где я училась составлять графики производства работ: не совсем то (точнее, совсем не то), чем мне хотелось бы заниматься. Тем не менее я проработала в нем три месяца, но как только прошел слух, что ведущий инженер технологического отдела Азамат Омаров уходит в иностранную компанию, я через того же папиного знакомого напросилась в тот отдел.

Им руководила Вера Павловна Аверина. Она хотела взять перспективного специалиста, равного Азамату, а не девчонку после университета. С Авериной до этого я встречалась несколько раз, когда ходила к ней с поручениями от моей в то время начальницы Беловой. Высокая укладка, аккуратно закрученные кончики волос, туго затянутый на талии широкий пояс, юбка годе ниже колена и невысокие шпильки-остроносы — выглядела она, как Аллегрова, и казалась такой же

боевой и энергичной. Служебные записки Аверина принимала, кривя лицо, вслух проговаривая недовольство: «Мы что, не люди? Не должны спать?», «Когда мы успеем?», «Буду жаловаться главному инженеру Нурлыбаеву»… А расписываясь в журнале за получение служебной записки, она бросала строгий, учительский взгляд в мою сторону и выговаривала: «Ничего не соображаешь в производстве, это тебе так просто — взять и начеркать даты выдачи чертежей, а у нас большие проблемы с эксплуатацией!» Я ничего не отвечала, ведь она была права: чертежи я разрабатывать не умела, а даты в график вставляла под диктовку Беловой.

Пока Аверина вчитывалась в служебную записку, случалось так, что ее отвлекал то городской телефон, то визит другого начальника. Я ей шептала, что подожду — мне хотелось подольше задержаться в ее отделе. Парни, нахмурив брови, напряженно глядели в мониторы, мышки непрерывно «кликали» под их ладонями. В дальнем углу сидела рыжеволосая молодая женщина, а перед ней на столе лежали толстые цветные каталоги. Бывало, что я приходила, а они о чем-то громко спорили, собравшись у центрального стола. Заметив меня, все разом замолкали, а Аверина кривила лицо. Она быстро расписывалась в моем журнале, не глядя бросала поручение от Беловой себе на стол и присоединялась к ждущим

у центрального стола. Казалось, они занимаются чем-то важным, будто запускают ракету в космос, а я прихожу со своими пустяком-графиком, отвлекаю и только раздражаю их. Конечно, я им жутко завидовала, мне тоже хотелось стоять рядом с ними у центрального стола, но приходилось возвращаться к себе в отдел. Возмущения Авериной своей начальнице я не передавала.

— У нас подписанный договор, обозначены даты! — ругалась однажды Белова, возвращаясь с планерки. — За переработку им платят немалые деньги.

Начальница села за свой стол и, скрестив руки, загадочно посмотрела на меня.

— Слухи ходят, что ты хочешь уйти к технологам.

Я убрала руки с клавиатуры, но ничего не ответила. Белова пододвинулась к столу.

— Там сложно будет подняться. Парни не дадут, — она легонько постучала ногтем указательного пальца по столу.

Я посмотрела на Алию и Елену, которые сосредоточенно глядели в свои мониторы. Они тоже не собираются уступать свои места, подумала я. За три месяца мы так и не подружились.

— А у меня надежно, — продолжила Белова. — Ты не спеши, подумай, зачем тебе эти трудности? Ты ведь только прошла испытательный срок.

«Надежное крыло» Беловой прикрывало мне горизонт, я хотела набраться опыта и знаний, поэтому настроена была решительно и ответила:

— Я не боюсь трудностей, мне нужен опыт.

Белова резко откинулась на спинку кресла:

— Тебе придется ездить в командировки.

— Ну и ладно, поеду.

— Не в города, не в поселки, а в пыльную степь.

— Мне не привыкать, я часто бывала и на джайляу [4], и на отгоне.

В ответ начальница лишь приподняла брови и, развернув перед собой график, ушла в него.

За меня поручились сверху. Аверина, скорее всего, скривившись, согласилась взять «девчонку после университета» к себе, и с первых же дней меня закрутило в громадную воронку проекта САЦ. Все три недели до своего ухода Азамат рассказывал мне об этом проекте. Технологический отдел работал днем и ночью, в выходные и праздничные дни. Названия компрессорных станций «Бейнеу», «Опорное», «Кульсары», «Макат», «Индер», «Джангала», как мне потом сказала подружка, я бормотала даже во сне. Кажется, не забуду их до конца жизни.

Линейную часть трубопровода уже строили: коллеги — двое из отдела — улетали на авторский надзор в Атыраускую область на целый месяц. Мы, оставшиеся вшестером, во главе с Авериной чертили площадочные сооружения.

Когда устраиваешься на работу «по-казахски», от «маке» или «баке» [5], начальство смотрит на тебя с недоверием, тщательно проверяя твою работу, будто в поисках того, за что можно зацепиться, чтобы уволить. По крайней мере, мне так казалось. Поначалу Аверина давала мне задания только по оформлению планов и профилей участков трубопровода, однако позже доверила разработку крановых узлов и даже составление спецификации.

За шесть месяцев ведения авторского надзора наши парни уже по два раза побывали в Атырау, и у многих начались семейные проблемы — каждая командировка длилась тридцать дней и на третий повтор грозила распадом семьи. Жены приходили к Авериной с жалобами: парни хорошо зарабатывали, а в командировке зарабатывали еще больше, и, конечно, как истинные инженеры, они любили выпивать.

Однажды у них даже случилась драка с местными. У Авериной не оставалось выбора, кроме как отправить на объект Ларису Саблину и приставить к ней меня, чтобы я «всё увидела своими глазами и понюхала природного газу». У нас с Ларисой не было семейных обязательств: она была в разводе, а я — не замужем.

В Атырау нас прямо из аэропорта повезли на совещание к генеральному подрядчику по строительству. Первым, что мы увидели, заезжая на парковку, стали синие объемные буквы «Барыс Құрылыс Сервис», строго глядевшие из-под крыши трехэтажного здания. Эту фирму мы называли коротко — БКС. Нас провели в конференц-зал: длинный овальный стол занимал почти всё пространство, вокруг него располагались черные кожаные кресла, а вдоль одной из стен в ряд стояли стулья, обшитые серым гобеленом. На другой стене, как простыня, висел график производства работ строительства, еще на одной — технологическая схема. На четвертой стене была исписанная корявыми стрелками и кривыми линиями доска — казалось, будто школьники на перемене баловались маркерами. По углам из белых горшков торчали зеленые кустики с мелкой глянцевой листвой. Я не смогла разглядеть, живые они или пластмассовые.

Вокруг стола сидели одни мужчины. Среди серо-коричневых костюмов и клетчатых рубашек

выделялись огненно-рыжие волосы Ларисы и моя ярко-зеленая футболка. Позже подошли еще две девушки, одна была переводчицей технического надзора, другая — секретарем совещания, которая вела протокол.

В зал вошел руководитель строительства Шалабаев — копчено-загорелое лицо, широкие грузные плечи, глубокие морщины вдоль лба. На переносице то ли бородавка, то ли папиллома. «Как вообще можно ходить с подобным наростом на лице?» — подумала я. Не скрывая любопытства, он оглядел нас. Когда Марат, вытянув руку, поздоровался с ним и вежливо представил нас, Шалабаев фыркнул, как разъяренный носорог.

***

— Напомните вашу фамилию? — вытянув шею, Шалабаев с надменным презрением смотрит на Ларису после того, как развернул альбом с чертежами. Он будто собирается отыграться за ее дерзкий ответ, и ударная волна, кажется, вот-вот нас настигнет.

— Саблина.

— Госпожа Саблина, что за…

Но Лариса тут же перебивает его:

— Лариса Васильевна!

Задержав дыхание, он медленно кивает:

— Уважаемая Лариса Васильевна, это что за порнография в чертежах по дренажной емкости?! — Шалабаев демонстративно приподнимает и бросает альбом на стол. От глухого стука я едва не подпрыгиваю на месте.

— Говорите по существу! — преувеличенно бодро произносит Лариса. Все сидящие синхронно поворачивают головы с одного конца стола на другой.

— Вот, блядь, вам по существу! — он тычет пальцем в открытую страницу альбома. — Невозможно разобраться! Всё перечеркнуто, к чертовой матери!

Не успевает он договорить, как вдруг Лариса подскакивает и, словно ястреб, летит на него. Сидящие провожают ее взглядом.

Она резким движением перетягивает альбом к себе и тычет в него пальцем:

— Это типовые чертежи!

— Потеряться можно в этих перечеркнутых таблицах! — продолжает возмущаться Шалабаев, но уже с меньшим напором.

— Перечеркнуто то, что не относится к нашему проекту! — Она разворачивает лист и проводит по нему пальцем.

— А нельзя было начертить по-новому? Мы этот талмуд изучали с лупой, — Шалабаев выгибается, чтобы заглянуть моей коллеге в лицо.

— Это привязка типового проекта. Вот наша дренажная емкость, вот то, что к ней относится, — Лариса стучит пальцем, показывая. — А здесь общие указания. То, что не относится к нашему объему, перечеркнуто. На каждом листе детально указаны узлы соединения. Проект прошел госэкспертизу. Что тут непонятного?!

— Вот езжайте в Индер и объясняйте субподрядчику вашу хер… — он кашляет, — всю эту порнографию. За день они звонят по тысяче раз и морочат мне голову вашей дренажной емкостью, непонятно им там!

Он смотрит сначала на Ларису, затем на Марата:

— Сегодня же выезжайте!

— Мы только что прилетели! — возмущается Лариса.

— И что? Садитесь в машину и езжайте.

— Саке, не волнуйтесь! Мы сегодня это решим. — Координатор Марат встает с места. Лариса отрицательно качает головой, но он жестом просит ее успокоиться.

— На этом и решили. Так, теперь по протоколу. — Шалабаев закрывает альбом и передвигает к себе листы.

Лариса возвращается к своему креслу и говорит Марату, что сегодня она никуда не выедет. «Завтра рано утром», — шепотом отвечает он.

Она без капли волнения разворачивает блокнот и что-то записывает.

Всё это время, пока Лариса стояла возле Шалабаева, мне казалось, что я прилипла к кожаному креслу и не дышала. На ее месте я не смогла бы выдавить ни единого словечка, а она без паники, вот так запросто, говорила «по существу». Каждый раз, когда в отделе отмечали день рождения коллег, в конце тоста Аверина обязательно вставляла, что инженеру важен опыт, а опыт уж не пропьешь. Сегодня я поняла, что до такого непропиваемого и непробиваемого опыта, как у Ларисы, мне еще расти и закаляться.

«Разобравшись» с нами, Шалабаев накидывается с матами на субподрядчиков, которые строят подъездные пути. По его мнению, они «двигаются как черепахи, улитки, ленивцы», на стройплощадке «всякие суслики ведут себя как агрономы в своих участках», но ничего толком не завершают. Все якобы строят «не на материалах, а только на его нервах», и «пока кого-то не пнешь, не выйдут на ноль». Одни субподрядчики смиренно кивают Шалабаеву, по-детски пожимают плечами. Стойкие сопротивляются его нападкам, сваливая проблемы на других, а другие же обвиняют плохую погоду. Опытные приводят весомые оправдания — сломанная техника, оборудование стоит на границе, проблемы с таможней.

***

Из Алматы в Атырау летели первым утренним рейсом. Ночью подружки провожали меня в первую командировку, и мы отмечали в караоке, откуда водитель на служебной машине забрал меня в три часа ночи.

В самолете спать не давал годовалый малыш: молодая мама никак не могла его успокоить, и всех пассажиров он держал на нервах. В итоге я не спала больше суток. То ли от красного вина, то ли оттого, что мы с девчонками так наорались в караоке, я охрипла и толком не могла даже говорить.

Обещанное Маратом двухчасовое совещание продлилось три с половиной часа. После него мы с Ларисой едем на съемную квартиру. Хозяйка ждет нас больше часа и уже порядком нервничает. Она названивала мне каждые десять минут, но, сидя на совещании, я отвечала ей только сообщениями.

В машине мы с Ларисой — голодные и уставшие — решили заморить червячка острым «Дошираком». Стоя перед дверью в подъезд, я мечтаю только о теплой ванне и кровати, а еще думаю о душном влажном воздухе и о руководителе-грубияне. Тут хозяйка открывает дверь, и мы с Ларисой застываем на месте.

— На днях потравят, я только вчера разговаривала с председателем КСК, — увидев ужас в наших глазах, тараторит хозяйка вместо приветствия.

Полчища гигантских комаров захватили все углы подъезда и дверные проемы — настоящий ад для инсектофобов.

— Мама дорогая… Они же нас съедят… — медленно произносит Лариса.

— Не беспокойтесь, завтра придут из СЭС, быстро напшикают, и они мигом исчезнут. — Постаравшись нас приободрить, хозяйка рукой приглашает подняться по лестнице. Мы же словно окаменели.

— У вас протекают трубы? — спрашивает Лариса.

— Нет, — отвечает хозяйка.

— Подвал затоплен?

— Нет.

— Рядом канава?

— Нет.

— Тогда откуда столько развелось?

— В Атырау комары везде, — оправдывается женщина. — Мы постоянно их травим.

Лариса озадаченно смотрит на меня. «И что будем делать?» — читаю я в ее глазах.

Всё детство летом я ездила к родителям мамы, они жили на джайляу, и на зеленых лугах обитали разные насекомые: осы, пчелы,

богомолы, кузнечики, жуки и паучки. Самыми опасными были клещи. Они впивались в кожу, особенно любили прятаться под волосами. В зудящее место апашка капала масло и подводила зажженную спичку, клещи с надутыми красными спинками отрывали свои хоботки. Апашка аккуратно прихватывала их пальцами и бросала в таган [6]. Возможно, поэтому я не сильно боюсь насекомых. Глядя на дорожные сумки, на свои кроссовки, внутри которых отекли ноги, мне хочется стянуть обувь и наконец приземлиться. Искать новое жилье сил нет.

— Один день, думаю, можно потерпеть… — говорю я. — У меня есть мазь от комаров.

Лариса закатывает дорожную сумку в подъезд, и мы следуем за хозяйкой на второй этаж.

— Все жители этого дома обратились с жалобами в акимат, КСК, СЭС — все в курсе о нашей проблеме. Не беспокойтесь, вот увидите: завтра комаров не будет! — поднимаясь по лестнице, она говорит без умолку. Голос ее эхом разлетается по этажам, а ромашки на ее юбке волнуются от каждого грузного шага.

Знакомые бетонные лестницы, привычные побеленные стены, и одна грязная лампочка на каждой лестничной площадке — в общем,

стандартный подъезд панельного дома, только забитый комарами.

— А так в Атырау комары везде, вы скоро привыкнете к ним, — с широкой улыбкой произносит хозяйка, теребя связку ключей. «Что значит привыкнем?! — возмущаюсь я про себя. — Никто не будет их травить?»

Перед тем как войти в квартиру, мы с минуту обмахиваем газетами дверной проем, чтобы потом влететь внутрь, с шумом ударяя о косяк двери дорожные сумки. Комары ломятся из форточек и вентиляционных отверстий. Летают нагло и бесстрашно, окружая нас плотным кольцом.

В ход я пускаю увесистый журнал, который стащила из самолета — в нем я увидела хорошие статьи на двух языках, которые в свободное время собиралась почитать, чтобы вспомнить некогда достигнутый advanced [7]. Но теперь этот журнал идет в кровавый бой.

Стоя в прихожей, хозяйка нахваливает новую сантехнику в ванной и стерильную чистоту и строго предупреждает нас: «Не курить, мужиков не приводить».

«И кем она нас считает?! — снова мысленно возмущаюсь я. — Пока у самой в квартире гигантские комары!»

Хозяйка передает нам две связки ключей и уходит. Чистоту я ощущаю только из-за запаха хлорки. В зале старая советская мебель: лакированный шкаф закрывает длинную стену, напротив — диван без покрывала, цветы и узоры на гобелене потертые и грязные. В разных местах бордового ковра черными язвочками виднеются прожженные точки.

В маленькой спальне нарисованные пузатые человечки на обоях выдают, что комната когда-то была детской. У стены стоит односпальная кровать и угловой шкаф, а рядом стол с потрескавшейся лакированной столешницей. Вторая спальня больше и светлее остальных комнат. «За счет кремовых обоев или солнечной стороны?» — размышляю я и иду к окну, чтобы понять, куда оно выходит: во двор или на проезжую часть? Тут Лариса с грохотом закатывает свою дорожную сумку, всем видом показывая, что в этой комнате будет спать она.

Я иду в хваленую ванную. Санузел действительно новый, да и кафель чистый — в углах нет плесени и потеков. Открываю кран, и из него течет желтая вода. В ответ на мой возмущенный звонок хозяйка говорит, что всему виной поднявшаяся река. Лариса полчаса настойчиво ждет, открыв кран до упора, но вода светлеет лишь на самую малость.

Намазавшись жирным слоем крема от укусов, я проваливаюсь в долгожданный сон под неумолкающий писк комаров.

---

[1] Кейбіреуге шаш ал десең, бас алады (каз.) — Некоторым скажешь «подстриги», а они голову снимут.

[2] Адай, адайцы (каз. Адай руы, Адайлар) — один из 18 родов крупного казахского племени Алшын, представители Младшего жуза.

[3] Қыздарыңды Кіші жүзге бермеңдер (каз.) — Не выдавайте дочь за Младший жуз.

[4] Джайляу (каз. жайлау) — высокогорное летнее пастбище.

[5] Традиционное и уважительное обращение, сокращение от мужских имен собственных. Используется как имя нарицательное, обозначающее влиятельных казахских родственников.

[6] Таган — подставка для котла при приготовлении пищи на огне.

[7] Advanced (англ.) — продвинутый уровень владения английским языком.

ГЛАВА 2. ПОЕЗДКА В ИНДЕР

Сначала откуда-то издалека я слышу, как у Ларисы звонит телефон, потом ее вялый хрип:

— Асема, вставай…

Я с жуткой головной болью присаживаюсь на кровати и чувствую, что пахнет тухлыми яйцами.

— Фу! Что это?! Труп где-то?! — Лариса проходит по коридору, закрыв нос полотенцем. Я пытаюсь сообразить, откуда идет эта вонь, и гляжу в потолок. В четырех углах кучками сидят комары. Потом подскакиваю: смотрю за шкафом и за кроватью, иду в ванную и принюхиваюсь к раковине, а затем и к вентиляционным отверстиям. Вонь идет отовсюду. В зале Лариса, нагнувшись, осматривает щель под диваном.

— Может, что-то завалялось и плесневеет? Или дохнет крыса? — она зажала нос и поэтому гнусавит. — Чисто. Ничего нет.

Открыв балкон, я по привычке хочу вдохнуть утренний прохладный воздух — как в Алматы, но вдыхаю влажный и с запахом тухлых яиц. Мурашки проходят по всему телу, и я съеживаюсь. Внизу сигналит машина: на парковке мигает фарами белый пикап. Прищурившись,

я узнаю его — вчера мы ехали на нем из аэропорта.

Одеваемся в спешке. Нас так сильно тошнит, что мы и не думаем о завтраке. Берем только необходимое: чертежи и спецботинки. Во дворе стоит та же вонь. Для уроженки райского Жетысу, воспетого тысячами акынов, утренняя духота с примесью тухлых яиц означает только одно — конец света. Сквозь лобовое стекло пикапа вижу хмурые густые брови водителя. Рядом с ним сидит бледный Марат с помятым лицом — чувствую, всю ночь пил и танцевал.

— Что так долго?! — кричит водитель, когда мы садимся.

Вчера Марат обращался к нему Ереке. Меня злит, что какой-то водитель во всем этом апокалипсисе торопит нас, словно он наш начальник. Сидит с важным видом главаря банды, который держит все районы Атырау. По приподнятым бровям и сжатым губам Ларисы я читаю ее недовольство. Но мы молчим. Водитель резко сдает назад и нервно выезжает со двора.

— Доброе утро. Как поспали? — Марат, вежливо улыбаясь, поворачивается к нам. Мне кажется, улыбка не сочетается с его общим дряблым видом.

— Что за вонь?! Ужас какой-то! — говорю я.

— А-а-а… Это выбросы нефтеперерабатывающего завода, — как-то слишком спокойно

произносит он. — Раз в неделю в пять утра они проводят чистку, и в этом районе распространяется сероводород. Там, где я живу, такого нет.

— А где вы живете?

— В Европе, в районе «Бинокля». Короче, «Сиськин дом».

Мы с Ларисой переглядываемся. Интересно, Сиськин — это фамилия? И при чем тут бинокль? В голове проносится картина из детства: общественная баня, тучная женщина приподнимает растянутую полную грудь и мочалкой проводит под ней. Возможно, какой-то архитектор начертил подобное, кто-то этот чертеж одобрил, а потом всем миром построили и назвали «Сиськин дом».

— Что же вы такой уставший? — с иронией спрашивает Лариса. Мы не чувствуем перегара — кажется, сероводород захватил весь салон.

— Работал допоздна.

Мы с Ларисой снова переглядываемся. По Марату не замечалось его рвение к труду. Аверина постоянно возмущалась, что он просто составляет единицу человеко-часов, как в сметной документации: ходит на совещания, передает в головной алматинский офис озвученные генподрядчиком проблемы и вопросы и больше напоминает официального представителя, а не координатора, который мог бы на месте что-то самостоятельно решать.

— Река Жайык делит Атырау на Европу и Азию, — говорит Марат, глядя в окно.

Оказалось, что наша съемная квартира находится в азиатской части. Мы намеренно искали жилье ближе к офису из-за того, что случилось с нашими коллегами Рустамом и Абзалом по пути из офиса — их тогда избили местные. После командировки парни неделю лежали на больничном, а мама Рустама устроила Авериной скандал. Перед нашей же с Ларисой поездкой начальница боялась, как бы местные не украли меня в невесты, и приказала коллеге никуда не отпускать меня одну. На слова Авериной, мол, не хватало ей еще скандала от моих родителей, я ответила, что ни за что не выйду замуж за адайца.

Так мы сняли квартиру неподалеку от офиса, но прогадали с воздухом. На азиатской стороне города среди серых зданий советской эпохи, как грибы после дождя, выросли стеклянные высотные здания с парковками, стрижеными газонами и длинными скамейками. Названия фирм на светящихся вывесках словно под копирку написаны с обязательной вставкой «мұнай» [1]: «…Мұнай-газ» «…МұнайЭнерго», «…МұнайСервис».

На перекрестках наш водитель резко набирает скорость и каждый раз тормозит, чтобы войти

в поворот. Нам приходится держаться за потолочные ручки. Лариса, наклонившись, шепчет мне: «Какой-то дерганый!» — а я хмурюсь в ответ. Ее это сильно смешит.

Город всё еще спит, улицы пустуют, облупленные железные качели на детских площадках словно грустят в ожидании детей, светофоры равнодушно мигают желтым. Слепящие солнечные лучи отражаются в окнах сонных пятиэтажек. В степи солнце будто сразу же приступает к своим полномочиям, едва оторвавшись от горизонта, а в Алматы, кажется, горы удерживают его ранние лучи, охраняя сладкий утренний сон жителей.

В это время в Алматы я бы еще спала, и, проснувшись в семь тридцать, открыла бы окно и вдохнула свежего горного воздуха. Умылась, а потом… Из-за пробок сложно рассчитать время так, чтобы не опоздать — на перекрестке Райымбека с Розыбакиева строят мост. И там же рядом, на «Оптовке» [2], вечная очередь из фур, разгружающих и загружающих нескончаемый товар. Меж тем щепетильная тощая тетя Гуля из отдела кадров уже в девять ноль пять будет стоять возле турникета с толстым журналом. Поэтому я выбегаю из дома в семь сорок пять. Завтракаю я всегда на работе. Как только

Аверина уходит на планерку, мы с Ларисой в спешке принимаемся за еду, а парни идут на перекур. Подвожу брови и крашу ресницы в автобусе — если повезет с местом, если нет — во время завтрака. Планерка обычно длится минут двадцать, но если Нурлыбаев не в настроении, то дольше: я успеваю позавтракать, накраситься и даже почитать новости. До возвращения Авериной мы открываем окна, чтобы проветрить кабинет, но вместе с воздухом внутрь врывается шум оживленной автотрассы — скрип тормозов КамАЗов, беспрерывные автомобильные гудки и вой сирен.

Лариса опускает окно, и в салон пикапа залетает приятный влажный воздух.

— Ну наконец-то! — говорит она и с жадностью вдыхает.

Я опускаю окно со своей стороны.

— В салоне курить нельзя, — неожиданно произносит водитель.

— А я и не собираюсь, — говорит Лариса. — Открыла, чтобы воздуха впустить.

— Кондер работает.

Окна приходится закрыть. Молча мы наблюдаем за проносящимся мимо городом. На окраине города стоят выкрашенные в белый цвет цилиндрические резервуары — каждый размером с пятиэтажный дом. Их окружают серые бетонные ограждения — словно закрывают подолы

резервуаров, припрятав от нас всё самое интересное. Затем они сменяются широкими складами с синими крышами.

Как только мы выезжаем на трассу, я замечаю, что водитель вставляет в магнитолу диск. С обложки на сидибоксе на меня смотрят двое мужчин в темных очках: один в плаще, другой — в полосатых облегающих штанах. Колонки начинают дрожать от знакомых резких звуков «Лейлы» [3]. Водитель оказывается истинным патриотом — слушает только своих, западных.

В моей памяти всплывает конец первого курса, летник на Атакенте. Вечер, но еще светло, музыкант громко поет «Лейлу», зазывая клиентов, а мы отрываемся в танце. И так легко на душе: позади сессия, а завтра в дорогу, домой, к родителям. На припеве слова невольно срываются с губ, и я начинаю тихо подпевать: «Лейла, Лейла, қалқам-ай! Келші, сәулем, еркем-ай!»

Марат немного опускает спинку сидения и бейсболкой закрывает лицо. Лариса пытается разместить голову на подголовнике, потом между подголовником и окном, бьется лбом о раму, но всё-таки находит удобное положение и опускает голову мне на плечо.

По трассе водитель едет неспешно. Дорога местами в ямах, местами в гармошку. Год назад,

в две тысячи пятом году, когда я училась в Урумчи, впервые в жизни ехала по такой ровной трассе, что во время поездки даже прочитала целую книжку. На наших же трассах слетают наушники, отбиваются копчики, набиваются шишки.

Проезжая высокую стелу с щитом, тремя копьями и надписью «Махамбет», водитель замедляет ход и ладонями проводит по лицу. За стелой я замечаю небольшой поселок, за ним течет река Жайык. Вокруг — волнообразная равнина, возле речки пасутся лошади. Недалеко от трассы ходят одногорбые верблюды-нары, неспешно жуют и провожают взглядом проезжающие машины. На горизонте, чуть соприкасаясь с линией земли, плывут на восток белые воздушные облака. Они следуют друг за другом, как горные архары. Из самолета степь казалась пустынной, высохшей, а тут зеленая трава ближе к впадинам чередуется с разросшимися кустарниками.

Спустя примерно час машина съезжает с трассы и останавливается на берегу реки. Водитель выключает двигатель. Лариса приподнимает голову, и мы удивленно смотрим друг на друга. Марат спит. Среди высоких сорняков и непроходимых камышовых зарослей, растущих вдоль берега, лежат коровы. В пойме стоят белая «Нива» и красная «Мазда» с заржавевшим кузовом.

— Ема-а-а… Вода поднялась, — протяжно выговаривает водитель. «Ема-а-а» — так говорят жители Атырау. Это выражение имеет разные знач

...