Kitobdan iqtiboslar Пугачев и его сообщники. 1774 г. Том 2muallif Николай Дубровин
Казаки настаивали на своем, и Пугачев принужден был согласиться. На следующее утро толпа двинулась вверх по Волге, и шли степью целые сутки без воды, да и хлеба почти ни у кого не было; стали томиться.
– Куда вы меня ведете? – спрашивал Пугачев Творогова и Чумакова. – Люди и лошади помрут без воды и хлеба.
– Мы идем на Узени, – отвечали ему.
– Я степью идти не хочу, пойдем к Волге; пусть там меня поймают, да все-таки достанемся в руки человеческие, а в степи помрем как собаки.
Казаки повернули к Волге, причем многие татары, башкиры и разночинцы отстали и пошли степью.
Во время пути Творогов и Чумаков с компанией делали свое дело и, стараясь представить безвыходность своего положения, уговаривали казаков выдать самозванца и тем заслужить прощение. Переговоры эти не могли окончиться скоро: в толпе было до 160 человек, из коих многие верили, что Пугачев истинный государь, и были ему преданы. Чтобы иметь успех, надо было склонить на свою сторону большую часть казаков и постараться удалить всех тех, на содействие которых нельзя было рассчитывать. Пользуясь тем, что при беспрерывности движения у многих казаков лошади так пристали, что они принуждены были их бросить, а другие ехали на лошадях едва двигавшихся. Творогов и Чумаков просили Пугачева, чтобы он разрешил казакам отобрать лошадей у разночинцев, которых и распустить по домам. Пугачев долго не соглашался на это, но, будучи убеждаем казаками, сказал с сердцем: «Ну, как хотите». Лошади были отобраны у разночинцев, вредный элемент мало-помалу удален, и толпа повернула на Элтонское озеро. Пугачев все время ехал молча, смотрел уныло, а его спутники терпели нужду и голод. Положение их было тяжелое: в течение нескольких дней они скитались без всяких запасов продовольствия среди степи, в суровое время. Выпавший снег и сильные ветры усиливали лишения, и пребывание в степи становилось невыносимым.
Кое-как добрались до Узеней. «Сие место такого положения, – писал Маврин[883], – кое всю мятежническую тварь в себя вжирает, а потом уже отрыгивает пагубнейшими извергами естества человеческого».
Донские казаки называют его Емельяном Ивановым, и когда пришли было к нему и на него пристально смотрели, то он рожу свою от них отворачивал.
Ему отвечено, что государь не только не казнит его, но оставит командовать своими, но только с условием, чтобы при сдаче команда оставила свои ружья, пушки и, выйдя из крепости в открытое поле, ожидала прибытия самозванца
– Меня, ваше величество, прислал Павел Петрович посмотреть, подлинно
Левашев[367], – что вы пожалованы генерал-адъютантом, то я вас с тем и имею честь поздравствовать от искреннего сердца и притом сказать, что я этому не очень рад, по причине того, что я вас не буду видеть, живучи так далеко и имев так редкие способы ездить в Петербург.