Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif  Дикий верблюд

Филипп Жаэнада

Филипп

Жаэнада

ДИКИЙ ВЕРБЛЮД

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

@ Электронная версия книги подготовлена

ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

© Éditions Julliard, Paris, 1997

© Е. Клокова, перевод
на русский язык, 2021

© ИД «Городец», издание на русском языке,

оформление, 2021

Моим родителям

Матильде де Буар

1

Расскажу вам один случай — не то чтобы потрясающе интересный, но вы все-таки послушайте. Как-то раз, зимой, мне в голову пришла идея починить радиатор в ванной. Было холодно, а радиатор не фурычил. Возможно, эти детали покажутся вам лишними, но если бы он не сломался или в жаркий день я бы не взялся за ремонт… Настаиваю сейчас на подробностях лишь для того, чтобы вы поняли: первый шаг к страшной пучине не был добровольным, мною руководила чужая — скрытная и гибельная — воля, которую являли собой парижский климат и современные электробытовые приборы. В учинении кошмара моей вины нет! В области починки электрического барахла, и вообще любой починки, я способен совершить единственное действие — вставить вилку в розетку. Никакой розетки у этого радиатора, само собой, не имелось. Не знаю, с какого перепуга я вообразил себя одним из тех ловкачей-умельцев, которым все в жизни удается с полпинка. По правде говоря, я никогда не сталкивался с настоящими препятствиями — ни с огромными долгами, ни с любовной тоской, ни с тяжелыми болезнями, не было у меня и серьезных стычек со шпаной. Да и радиатор всегда работал. Я разве что ноготь ломал, вот и был на­ивным, как младенец.

Само собой, я отключил электричество (на это моих мозгов хватило), потом легко и грациозно влез на стул, чтобы разобраться с проводами. Там была куча разноцветных проволочек, синих-красных-желтых, сварные швы и платы, я трогал их пальцами, как врач, трясущий пациента за плечи, чтобы вылечить его от гриппа, и говорил себе: «Волшебникам не нужен план, они все делают не задумываясь, по щелчку».

Например, так:

— Машина сломалась, дорогой…

— Сейчас взгляну, милая. Ну вот и все, по­ехали!

Или вот так:

— Жерар сказал, что не придет сегодня вечером…

— Сейчас я ему позвоню. Все уже в порядке, он обязательно будет!

А чем я хуже?

— Радиатор сломался? Сейчас починю, ну вот, уже греется.

Я в безмятежном состоянии духа спрыгнул со стула, насвистывая, как спец по электричеству и прыжкам с трамплина, который хорошо выполнил свою работу. Попробовал включить электричество и… Ничего не заработало. Странно…

Я повторил операцию — результат нулевой, черт, вперед, на стул, неудача меня не испугает! Не знаю, сколько раз я повторил серию прыжков, но сам себе казался свихнувшейся мухой, бьющейся о стекло — раз, другой, пятый, десятый — в уверенности, что в конце концов возьмет над ним верх.

Я занервничал. Сказал себе: «Спокойно, парень, ты сможешь. Ау, волшебники, где вы, я с вами, сейчас, сейчас».

«Чертово стекло, — зудит муха, — ты пропустишь меня или нет?»

Сделав шестнадцать или семнадцать тысяч попыток, я сбился с ритма, забыл логичный и гармоничный порядок операций, вертопрах бестолковый, подключил электричество и спокойно сунул руки в провода. Хотите знать, что случилось дальше? Раскат грома, удар по моей дурацкой башке, я лечу со стула, разбиваясь вдребезги, тараню лбом раковину, приземляюсь в ванне, валяюсь там четверть часа, любуясь обгоревшими кончиками пальцев, радиатор надо мной, а сливное отверстие внизу.

НИКОГДА НЕ ВООБРАЖАЙТЕ СЕБЯ

ВОЛШЕБНИКОМ

Техник высокого полета. Сначала я подумал: «Ффу, обошлось, ты едва не откинулся, старичок…» Решил, будет что рассказать парням и забыть как страшный сон. По прошествии некоторого времени мне показалось, что описание вышло суховатое, и я решил до-
бавить в него поэтическую нотку, назвав акробатический прыжок «искрой — предвестницей пожара». Правда, если охотник в лесу замечает, что от тле-
ющей травы занялись папоротники, он сначала пыта-
ется затоптать огонь сапогами и только потом бросает ружье и дает деру, но по жизни на пятой скорости не промчишься…

2

Меня зовут Альвар Санз, я родился в Морсан-сюр-Орже и в эпоху пресловутого падения в ванной был переводчиком легкого чтива.

Назавтра, ближе к вечеру, мы с сестрой сидели в крошечном темном русском бистро рядом с улицей Монторгёй. Я приходил туда почти каждый вечер, чтобы поглазеть на тамошних странных клиентов (горе-художников, шлюх-неудачниц, мелких торговцев наркотой и старых наклюкавшихся трепачей) и выпить отличной водки по цене десять франков за порцию.

Хозяйка по имени Анна родилась в Москве, хозяин — камерунец Эрнест из Дуалы 1, при­ехал туда учиться, они познакомились и полюбили друг друга. Я посещал их бар, потому что мне нравились живописная публика и музыка, смесь двух фольклоров (кассеты сменялись в порядке строгой очередности). Тот же принцип был выдержан в оформлении: у каждого была «своя» стена, что создавало соответствующую атмосферу. Называлось заведение «Славянский шарм» — кажется, его придумал муж хозяйки.

Итак, в тот вечер я трепался с сестрой, и тут рядом с нами сел великий марсельский соблазнитель. Вел он себя вальяжно, как владелец заведения, решивший поинтересоваться, все ли в порядке у клиентов. Он весело подмигнул, щелкнул пальцами и провозгласил:

— Пастис, Ольга!

Хозяйка (то есть Анна) подошла, мило улыбнулась, — а я думал, она прихлопнет хлюпика! — оперлась ладонями о стол и тихо так промурлыкала:

— Никакого пастиса в моем баре, маленький говнюк! Запомни две вещи: заорешь еще раз или решишь подозвать меня щелчком, и я выкину тебя на улицу.

— Ха-ха-ха! Ладно, Ольга, я пошутил. Дай мне водки, я другого не пью! Самой лучшей! Денежки имеются, не волнуйся.

Выглядел он потрясающе: лет двадцать, говорок — только сардин в Старом Порту смешить, волосы залачены, как у моделей в старых каталогах La Redoute, длинное тело облачено в бежевый костюм в тонкую полоску, на ногах блестящие двухцветные туфли. Одним словом, чистый фуфел 2.

Не подумайте плохого — я ничего не имею против марсельцев, наоборот, они очень даже симпатичные люди (три года спустя моя сестра вышла за одного такого красавца, на свадьбе гуляло много его земляков, все отличные парни, хоть я и не всегда разбирал, что они лопочут), но этот олицетворял позор улицы Канебьер (сейчас символ города).

— Меня зовут Аннибаль, мой отец заправляет делами в Марселе. А я вор… Больше ни слова… Я провернул несколько дел в Панаме, карманы набиты баблом, в сейфе в отеле куча денег. Я остановился в «Рице». Хочу оттянуться на полную катушку. Будем дружить?

Моя сестра обалдела от такой наглости, сидела разинув рот и хлопала глазами. Я привел ее в «Шарм», чтобы она вкусила русско-камерунского шика, и ничего подобного не ожидал.

— Договоримся сразу, ребятишки: если я с кем дружу, то до самой смерти! Так у нас заведено. Я умру за друга, коли понадобится. Но если он меня сдаст, ему конец.

— Нормально, Аннибаль… — сказала сестра.

Он с ходу ее зауважал — эта штучка умеет разговаривать, сразу видно — парижанка! — и глотнул водки, не сводя с нее глаз. Приворожила!

— Она хороша, твоя женщина! Жена?

Я уже говорил, что раньше никогда не попадал в переделки, но умею прислушиваться к внутреннему голосу и не пытаюсь с ним спорить.

— Да. Рад, что она тебе понравилась.

— Еще как… Жалко… У нас жена друга — святыня. Но все равно жалко. Серьезно. Я мог бы ее осчастливить. Если бы захотел… Я всегда делаю, что захочу, поимей это в виду. Особенно с дамами. Ладно, друг есть друг. Как вас зовут?

— Альвар Санз.

— Паскаль Санз.

— Я Аннибаль. Коротко и ясно. А как девичья фамилия?

— Что? Моя? Девичья? Блез. Паскаль Блез.

— Красиво, но… В школе, небось, проблемки были из-за этой… игры слов 3… Извини за вульгарность. Не люблю обижать дам.

Он еще какое-то время надоедал нам своей
ахинеей в стиле опереточных гангстеров, потом
заплетающимся языком объявил, что Закон и Доб­-
рая Дева Мария запрещают ему желать жену друга, и отправился разыгрывать «наркоторговца на отдыхе» перед другими, более восприимчивыми, клиентами. В конце концов Аннибаль Ужасный получил ногой чувствительный пендель от кроткой Анны, хотя несколько раз проставился для уважаемой публики, не забыв про щед­-
рые чаевые, чтобы не позорить предков-мафиози. Аннибаль совершил роковую ошибку, осмелившись проверить тактильным способом легендарную упругость сисек красавицы Мартины, старой депрессивной сенегальской шлюхи, которая фактически жила в «Шарме». Страшная как смертный грех, она была такой же Мартиной, как я — Уилбуром. Наш новоиспеченный друг успел швырнуть через плечо две купюры по 150 франков (проворчав: «Ну люблю я женские буфера, есть такой грешок, и делаю что хочу, особенно с дамами!»), раскланялся и… вылетел за дверь заведения.

Час спустя мы с Паскаль вышли на улицу, загрузившись под завязку: Анна, как обычно, наливала щед­рой рукой, раз за разом провозглашая тост «Здоровье президента Камеруна!»

Я чмокнул Паскаль через окно ее машины и отправился домой пешкодралом, а минуты две-три спустя различил сквозь мерцавший вокруг Париж два силуэта. На расстоянии метров десяти или два­дцати (а может, и тридцати, поди знай!)«общались» лысый толстый коротышка в возрасте и высокий тощий парень с прической, как у моделей в модных каталогах. На трезвую голову я бы обошел их во избежание неприятностей (по натуре я трусоват), но водка сбила настройку «охранной системы» и раззадорила любопытство. Я летел, как муха на стекло, не боясь разбиться, так мне хотелось взглянуть на происходящее.

3

Я остановился рядом с коротышкой и дылдой, наплевав на правила приличия, и приготовился созерцать. Аннибаль тряс противника за грудки, тот был красным от ужаса и смотрел на обидчика как кролик на удава. В его выпученных глазах читалась одна-­единственная мысль: «Мне конец!»

— Отдавай цепочку, отдавай, старый дурак, кому говорят… — бубнил Аннибаль, одной рукой встряхивая жертву, а другой дергая за золотую цепь, висевшую на шее старикашки.

— Отстаньте, я вам ничего не сделал, отпустите, ну отпустите же меня!

— Отдавай цепочку, придурок!

— Отстаньте — отстаньте — отстаньте… — как заведенный повторял несчастный, напоминая всхли­пывающего пупса.

— Отдай цепочку, или я тебя прибью.

— Отстаньте…

— Отдай цепочку, кому сказано…

— Отстаньте…

— Предупреждаю, не нарывайся…

— Я ничего вам не сделал…

— Цепочку!

Этот бесплатный цирк начал мне надоедать: непонятно, какого черта недомерок упирается, я бы сразу отдал все и даже больше. Наверное, украшение — подарок невесты, усопшей от туберкулеза полвека назад в Оверни. И все равно он ведет себя как болван, трясется, вот-вот описается, но стоит на
своем.

— Отдавай цепочку.

— Ай, больно!

— Смерти ищешь?

— Помогите мне!

Надо же, он меня видит! Аннибаль начал хлестать беднягу по щекам, и я — вот ведь болван! — вмешался. Делать этого не следовало. Но сдержать благородный порыв я не смог, тронул босса марсельского преступного мира за плечо, улыбнулся и ска­-
зал:

— Кончай доставать старпера, Аннибаль.

— Да пошел ты…

— Аннибаль. Оставь. Его. В покое. Он тебе в дедушки годится.

— Даже не заговаривай о моем деде, тебе же лучше будет!

— Слушай… Я — твой друг. Муж красавицы из «Шарма».

— Пошел вон, кретин!

Аннибаль перестал себя контролировать, глаза у него побелели, как у вареного судака, он весь подергивался.

— Сделай одолжение, Аннибаль, прислушайся к другу. Мы же друзья до гроба, припоминаешь? Отвянь от него. Ради меня.

— Отвали! Пусть ублюдок отдаст цепочку и убирается к черту!

Он вступил в диалог, что было удачей само по себе. Я вовсе не горел желанием спасать дедушку, но не колебался ни секунды, увидев, что бандит прижал его к стене и несколько раз долбанул затылком, не переставая дергать за цепочку. Я отпихнул (сильно) новообретенного друга, он обалдел от такой наглости и поднял руки, давая понять: «Ну хватит! Я не шучу!» — и расстрелял меня взглядом. Я был великолепен, я олицетворял собой Благородство, я готовился стоять насмерть, защищая незнакомого мне человека, и в его лице — всех униженных и оскорбленных планеты! Аннибаль не внял увещеваниям, ударил меня в солнечное сплетение, я рухнул на землю и остался лежать.

ПУСТЬ МОЛОДЫЕ НАПАДАЮТ НА СТАРИКОВ, ТАКОВ ЗАКОН ПРИРОДЫ

Я не собирался вставать по двум причинам: во-первых, он приложил меня так сильно, что я на мгновение ослеп и до смерти испугался. А во-вторых, меня раньше никогда не били, и я не знал, как реагировать (мало кто вскакивает на ноги, получив такой бесподобный апперкот, — хотя, возможно, он был не такой уж и бесподобный, почем мне знать?).

Жертва Аннибаля воспользовалась нашей потасовкой и сбежала. Старикан летел со скоростью ветра, только пятки сверкали, зрелище было уморительное — этакий арбуз на ножках в парижской ночи. Я развеселился и понял, что готов продолжать, тем более что Аннибаль уже мчался следом гигантскими шагами. Он явно не собирался сдаваться, и я, пьяно хихикая, побежал за ними.

Догнав нелепую парочку, я увидел, что старик лежит на мостовой, а Аннибаль сидит на нем верхом и мутузит кулаками. Дед явно дорожил цепочкой больше жизни (память о девушке из Оверни — это вам не хухры-мухры!): он вцепился в цепочку обеими руками и орал: «Караул! Грабят!» Чахоточная малышка в этот момент наверняка танцевала жигу в гробу. При виде окровавленной башки престарелого донжуана я протрезвел и как дикий кот прыгнул на спину Аннибалю (надо было меня видеть — точь-в-точь пума, пикирующая с ветки на добычу). Старик, конечно, идиот, но ближнему нужно помогать…

Развязка получилась стремительная и драматичная. Я изо всех сил тянул Аннибаля за волосы, чтобы оторвать от жертвы, дергал за огромные слоновьи уши, пытался задушить, рычал, подбадривая себя. Старик визжал, как хряк под разделкой, Аннибаль тоже вдруг заорал… Да уж, зрелище было то еще, что и говорить… Аннибаль нанес мне сокрушительный бэкфист локтем, я отлетел назад и оказался в водосточной канаве.

Мое вмешательство дезориентировало старика, он обессилел, перестал сопротивляться, Аннибаль завладел вожделенной цепочкой и отвалил.

Я кое-как поднялся на ноги, голова у меня кружилась и была как стеклянная. Пострадавший сидел на бортике тротуара и повторял, как механическая кукла: «Ка-ра-ул — гра-бят…». Болван.

—  Мсье, мне очень жаль, я сделал все, что мог. Как вы? Плохо? Ну да, вон как он вам лицо разукрасил. Далась вам эта цепочка…

— Грабят! У меня отобрали цепочку!

— Знаю, знаю. Не шевелитесь, я вызову скорую.

— У меня отобрали цепочку! Караул!

Придурок. Мне захотелось ударить его ногой по губам, чтобы он заткнулся, но ради светлой памяти покойницы из Оверни я сдержался и отправился на поиски Аннибаля, чтобы отобрать у него цепочку (этим вечером я множил ошибки с воистину нечеловеческим упорством!).

Грабитель обнаружился под аркой соседнего дома. Приступ бешенства у него прошел, и он спокойно, почти смущенно рассматривал свою жалкую добычу.

Я заговорил с ним, забыв, что могу в любой момент получить по морде, попросил отдать цепочку, пообещал вернуть ее убитому горем хозяину. Понятия не имею, с чего вдруг я решил «вписаться» за пострадавшего (вот же кретин!), который наверняка до сих пор валялся на соседней улице и жалобно стонал.

— У тебя бабок полные карманы, а ты метелишь старика из-за цепочки…

— Плевать я хотел на его возраст! Надену цепку и буду носить, буду, буду… — твердил он, отводя взгляд. — Тебя я бить не хотел, но ты сам напросился.

— Проехали, я даже не почувствовал… Ты защищался, не хотел остаться без ушей. Естественная реакция…

— Запомни: я всегда делаю что хочу!

Он пошел прочь, я последовал за ним, сам не знаю зачем, и мы долго шагали рядом, как два пьяных матроса в ледяной ночи, и в конце концов оказались на улице Риволи. Он сел в такси, а я сделал последнюю, отчаянную, попытку пробудить его совесть, но подонок хлопнул дверью машины и отвалил.

Я смотрел вслед удалявшемуся такси и произносил мысленную пылкую тираду, — «Беги, Аннибаль, беги! Наши пути больше не пересекутся, возвращайся к своей жалкой жизни мелкого хулигана, знать тебя не хочу!» — человек в подпитии вечно ностальгирует по тому, кто вот-вот растворится в пейзаже. Протрезвев, сразу начинаешь думать о другом.

По пути домой я выбрал улицу, где оставил жертву ограбления. Интересно, он до сих пор там и все еще орет «Караул!»? Старик исчез — остались только следы темно-красной крови на асфальте…

Мимо моего подъезда на малом газу, лязгая и громыхая, проехала тачка и метров через десять резко затормозила, взвизгнув шинами. Распахнулась задняя дверь, из нее высунулась голова плешивого старика с расквашенной мордой.

— ЭТО ОН!

Ну да, я, кто же еще. Что-то в тоне его голоса указывало на то, что из машины вылезет не хостесса в бикини, которая кинет к моим ногам огромный букет цветов и воспоет мой альтруизм и мою храбрость. Подобные голоса бывают у кровавых маньяков.

Я ожидал увидеть батальон наемных убийц — возможно, в бикини, но убийц.

Из авто вылезли две блондинистые особи. Не слишком приятные на вид. Я отбросил пессимизм и предрассудки, решив сохранять объективность. Неприятные рожи. Некрасивые: мужчина и женщина (это я понял только через несколько мгновений, сначала они показались мне совершенно одинаковыми… бульдогами), одеты похоже, оба в черной коже. Помню, что челюсти у них были сжаты, губы вывернуты наизнанку, ноздри раздувались, а по лбам змеились синие вены. Думаю, это ретроспективная галлюцинация… У бабы было загипсовано предплечье, значит, разбираться со мной станет ее напарник. Плевать, я ничего плохого не сделал. Не о чем беспокоится, вины на мне нет. Я застыл на месте.

— ДЕРЖИТЕ ЕГО!

Старпер начинал действовать мне на нервы. Держать меня? За что?! Это просто смешно. Бояться нечего. Не паникуй, Альвар. Я не шевельнусь, они не посмеют. Или посмеют? Вот ведь невезуха…

ВСЕГДА СМЫВАЙТЕСЬ

ПРИ ПЕРВОМ ПРИЗНАКЕ ОПАСНОСТИ

Они кинулись на меня как два цепных пса. А ведь я, повторюсь, не сделал ничего плохого.

4

Уверенный в своей совершеннейшей непорочности, я не шевельнулся и даже не моргнул, когда свирепый самец врезался плечом мне в грудь, как в дверь. Я отлетел к машине (насчет «не моргнул» — это преувеличение, поскольку сдавленный хрип из мо­его горла вырвался). Тетка (никак не могу привыкнуть, что «оно» было «ею»!) приподняла руку, готовясь отоварить меня гипсом, если я окажу сопротивление, а ее напарник вцепился мне в волосы.

— ХВАТАЙТЕ ЕГО! ХВАТАЙТЕ ЕГО! — визжал жестокий старец.

И они схватили, и взялись за меня всерьез: мужчина ударил моей головой по желтой крыше автомобиля, и у меня из глаз посыпались искры, раздался характерный металлический щелчок (его легко опознать, даже если вам никогда не тыкали в спину дулом).

Я понял, что самое время вступить в драку, но «самое время» уже превратилось в «слишком поздно»: я авансом почувствовал острую боль. Всей жизни оставалось четыре секунды.

В эти короткие мгновения на ум почему-то пришла давно забытая, мало что значащая сцена.

Семь или восемь лет назад (я тогда жил в крошечной однушке) я решил позавтракать, лег на живот и стал прямо из кастрюльки есть ложкой заварной крем «Муслин» с грюйером 4. За маленьким окном рассветало, рядом, на брошенном на пол матрасе, спала девушка (не помню ни лица, ни имени, только рыжие волосы). Ел я медленно, уговаривая себя, как ребенка: «Ах, как вкусно, какое чудное утро, какой восхитительный чиз-крем, день начинается, бледный, как пастила, еда мягонькая и теплая, рыжая подруга прекрасна, заря разгорается, милашка спит, и кастрюлька прелесть что такое!»

Распластанный на крыше такси, я воспринимал ту сценку как идеальную иллюстрацию земного счастья. Есть десерт из алюминиевой посудины, спать с хорошенькой девицей, любоваться видом из окна — чего еще желать человеку? Вспомнил! Ее звали — нет, прозвали — Кокеткой. До смерти оставалось две секунды (время-то не остановишь, сколько ни пытайся), а я осознавал величайшую тайну: жизнь прекрасна!

Меня обуяла такая ярость, что я мог бы поднять чертову тачку и обрушить ее на голову убийце, чтобы защитить себя, но не успел. Мерзавец заломил мне руки за спину и защелкнул наручники.

О, как бы я хотел швырнуть его вверх, но он пленил меня, сделал своей добычей. Я стал арестантом, но не умер.

Сосед, наблюдавший за происходящим в окно, примчался на помощь, потрясенный жестокостью моих палачей.

— Отпустите молодого человека! Я его знаю! Он ничего не сделал, отстаньте от бедняги!

Женщина отодвинула его в сторону и презрительно фыркнула, давая понять: «Не лезь, куда не просят, болван!» — однако он не унимался, все лепетал что-то насчет юридической ошибки. Я пожал плечами — мол, не понимаю, в чем дело, а ты, мужик, не падай духом, ничего, в конце концов все прояснится… Верилось с трудом, но я не хотел пугать человека.

Я радовался отсрочке и не видел ничего особенного в том, что меня могут арестовать. Мне даже показалось, что порядок наконец восстановлен. В самом дальнем, тайном уголке мозга притаилось ощущение некоторой несправедливости, что ничуть не портило мне настроения: я в руках полицейских, ситуация катится по надежным, успокоительным рельсам, смертельная опасность вдруг обернулась комичным недоразумением, которое сейчас разрешится несколькими словами.

Блондин сел за руль, мы с блондинкой — на зад­нее сиденье. Женщина стала казаться мне гораздо симпатичней, чем в начале инцидента, руку ей, скорее всего, повредили негодяи, когда она доблестно вступилась за жизнь вдовца или сиротки. Уж лучше находиться рядом с героиней, чем с истеричным лжесвидетелем! Я улыбнулся, заранее готовый простить им все заблуждения (в конце концов, они всего лишь делали свою работу).

— Думаю, произошла накладка. Я никак не замешан в несчастье этого мсье! Я пытался защитить его, у меня и в мыслях не было ничего плохого. Вы не можете этого знать. Конечно. Еще бы. Откуда? Я не в обиде. Понимаете?

— Заглохни!

Славная дама-полицейский ткнула меня под реб­-
ра загипсованной рукой, и я понял, что восстановления справедливости придется ждать до комиссариата, там ее начальники, люди умные и вменяемые, во всем разберутся. Блондинистую парочку не учили понимать людей. Ищейкам званий не дают. Такую вот максиму я вынес из своей первой встречи с полицией.

5

Два аса полицейского захвата протащили меня под локти по огромному мрачному залу комиссариата и швырнули на скамью у дальней стены.

— Сколько раз откроешь пасть, столько получишь оплеух! — пригрозил блондин.

— Договорились.

— Заткнись.

Рядом со мной сидели три (а может, четыре) типа в наручниках, больше всего похожие на старые керосиновые лампы, выставленные хозяином в сарай. Вид у них был печальный, но смирившийся, на меня они плевать хотели, да и я не стремился «сломать ледок»: во-первых, они не выглядели общительными, а во-вторых, изъясняться пришлось бы на пальцах (кому охота получать затрещины!), но согласитесь, не так-то просто жестикулировать со скованными запястьями. Гримасы, впрочем, тоже подошли бы — для первого раза… Тем не менее я испытывал чувство братской солидарности с жертвами полицейского произвола, несчастными кандидатами на виселицу. Им, конечно, не повезло больше, чем мне: я через несколько минут окажусь на свободе, а они… Увы, я бессилен и буду стыдиться, когда уйду не оборачиваясь…

В душной комнате, в мертвенно-бледном свете неоновых светильников, стрекотали пишущие машинки, медленно и с виду бесцельно бродили легавые в форме и цивильной одежде, перекладывали бумажки со стола на стол, брали печать или ручку, присаживались за столы, входили, выходили, напоминая скучный, дурно исполненный балет под названием «Наши полицейские орлы за работой». В центре помещения, на стуле, сидел мой старикан-коротышка. Выглядел придурок сильно помятым.

На меня он смотрел злобно и бормотал сквозь зубы то ли ругательства, то ли угрозы. Мне начинала надоедать вся эта история. Судя по всему, никто и не думал разбираться в случившемся со мной недоразумением. Парочка белокурых цепных псов испарилась — наверняка отправились на поиски новых приключений, к следующим героическим задержаниям.

— Закурить есть, брат? — шепнул мне сосед.

Я бросил взгляд исподтишка на новоназванного брата (на вид — ужас мира, чистой воды убийца!), убедился, что ему ни от кого не прилетит. Покопался в кармане и не без труда достал сигареты с зажигалкой. Он ловко (сказывался опыт!) выщелкнул сигарету, прикурил и вернул мое имущество. С другого конца помещения сорвался какой-то легавый и начал хлестать беднягу по щекам.

— Права не имеете драться!

— А ты, Мохаммед, или Рашид, или как там тебя кличут, имеешь право заткнуться!

— Вы не можете…

— Молчать!

«Он, скорее всего, инспектор», — подумал я.

— Здесь НЕ-КУ-РЯТ! — отчеканил драгун. — И тебе это хорошо известно. Ладно, раз уж я тут, идем — расскажешь мне историю своей жизни.

Он схватил задержанного за руку, понуждая подняться на ноги, и тот совершил небольшой промах: чуть отклонился назад, давая понять, что справится сам.

Из общего развития мне известно, что ни один сотрудник полиции никогда, из принципа, не потерпит сопротивления, и этот не стал исключением. Одной рукой он дернул вверх наручники, другой — волосы неудачника Мохаммеда-Рашида и со смачным звуком чвак поднял его над скамьей, как пучок сорной травы, после чего попробовал дотащить жертву жестокости до кабинета, по которому маршировали унылые легавые-мажоретки. Дурачок Мохаммед-Рашид начал отбиваться, совершив вторую фатальную ошибку.

— Пустите! Права не имеете! Мне нужен адвокат! Отстань от меня!

— Хорош орать, все равно никто не услышит.

«Надо же, у него и чувство юмора имеется…» — подумал я, но Мохаммед-Рашид был явно не в настроении шутить. Он совсем разошелся и все орал и повторял, как попугай:

— Отпусти! Мне нужен адвокат, ты, засранец!

Я бы не стал употреблять это слово, мне бы ума хватило. Британская невозмутимость нашего инспектора в момент испарилась, он пообещал «научить кретина вежливости» и настучал ему по башке, твердя: «Нет у тебя никаких прав, если ты задержан полицией!» Напоследок он несколько раз сильно ударил Мохаммеда по почкам. Печальное зрелище… Двое нервных коллег решили помочь товарищу, и несчастный борец за гражданские права арестованных подвергся коллективному избиению, но запала не утратил и продолжал выкрикивать «Не имеете права!».

Мой плешивый дедок не упустил ни единой детали безобразной сцены и быстро понял, что место, в которое мы попали, живет по законам особой иерархии, а доминируют те, кто не сидит на скамье, закованный в наручники. Он продолжил оскорблять меня и все повышал, и повышал голос, называл сволочью, нечистью, подонком и мразью.

— Надеялся выкрутиться, да? Ну, скажи, скажи! Думаешь, в этой стране нет полиции? Уголовник несчастный! Знаешь, что тебя ждет? (Если вы еще не поняли, вопросы задавал он, причем в ответах явно не нуждался.) Я шестьдесят лет живу в этом квартале, кретин, так что тебе придется попотеть, выкручиваясь, кретин, отброс ты гнилой! Я знаком с комиссаром! Что, дара речи лишился? Я засажу тебя до конца твоих дней, ублюдок!

Ну почему люди так любят преувеличивать?

— Успокойтесь, дедушка, — бросил один из инспекторов, не переставая печатать.

Старик понимающе кивнул (что должно было озна­чать: «О’кей, коллега, я контролирую ситуацию…»), помолчал — совсем недолго — и снова завел свою «грозную» песню. На этот раз полицейский поленился вмешиваться. Когда он заявил, что заметил, как я брожу рядом с его лавочкой — «Причем давно!», — пришлось высказаться в собственную защиту, наплевав на угрозу репрессий.

— Слушайте, вы же прекрасно знаете, что я пытался помочь!

Инспектор оторвался от клавиатуры.

— Заткнись…

Вежливый маргинал. Тугодум.

Он долго смотрел на багрового от злости старика и вдруг — ура! ура! — понял, что в центре комнаты, на стуле, сидит невротик с манией величия, у которого случился острый приступ паранойи.

Пауза. Щелк, щелк по клавишам. Зачем тратить время на эту мелочь пузатую?

Мне стало не по себе.

В этот момент в комиссариат ворвалось человеческое существо, трогательное и восхитительное, возвышенное и чудесное, запыхавшееся от спешки и изу­мительное.

6

Это был мой сосед. Тот, что присутствовал при аресте. Честнейший человек, друг истины, защитник невинных, он пробежал марафонскую дистанцию, чтобы оказаться здесь, сын Гуманитарной Помощи и Католической Помощи. Вот каков был мой свидетель.

Красный, вспотевший, несмотря на холод на улице, задыхающийся, он открыл первую от входа дверь, выпучил глаза и, страшно заикаясь, обратился к инспектору:

— П-послушайте… П-п-послушайте, он н-н-ничего не сделал. Я в этом уверен. Это… Я знаю, что… Я уверен, что… П-п-подождите…

Бедолага так торопился предотвратить юридическую ошибку, что путался в словах и задыхался на глазах у остолбеневших от удивления жандармов и воров, не понимавших ни о ком он лопочет, ни в чем он уверен. (Мои глаза блестели надеждой. Мне хотелось крикнуть: «Давай, мужик, не сдавайся. Спаси меня!») Сосед-эльф выдохнул и указал на меня пальцем. Присутствующие, все как один, уроды, посмотрели в мою сторону. Ну слава богу, заинтересовались! Мне было не по себе.

— Я уверен, что он ничего плохого не сделал, это мой сосед, я его прекрасно знаю…

— ДА ЗАТКНИТЕ ЖЕ КТО-НИБУДЬ НАКОНЕЦ ЭТОГО ИДИОТА!

— Закрой рот, папаша, — проворчал один из инспекторов. — Ты всех достал.

Не умолкай, сладкоголосый поборник справедливости!

— Пойдемте со мной, — сказал другой полицейский, — я запишу ваши показания.

Старик осторожно сполз со стула и поплелся в соседнее помещение, затравленно озираясь по сторонам. Похоже, ему вдруг показалось, что все парни в форме тоже заговорщики и злоумышляют против него.

— Тебе это с рук не сойдет, так и знай! — пригрозил он мне напоследок.

А моего свидетеля попросили «заняться сво­ими делами, не совать нос в чужие и убираться вон». Он не успокоился, продолжал твердить, что это позор — заставлять человека выбирать между бесславным бегством и арестом. Я незаметно подмигнул ему (он достаточно сделал для моего спасения и не должен был пострадать!), и он скрепя сердце выбрал первое.

Я не знал, что и думать. Моя вера в правосудие и ангела-хранителя (его звали Оскар) таяла, как мороженое в креманке. Если свидетеля (он ни черта не видел, но это дело двадцать пятое) так игнорируют и априори отвергают, значит, решили посадить меня во что бы то ни стало и линчевать втихаря, вдали от мира и средств массовой информации. С другой стороны, я их понимал: всклокоченный, пунцоволицый заика Оскар не выглядел надежным свидетелем, и легавые, не принимавшие его всерьез, вели себя по-человечески логично. Однако общий поворот событий действовал на меня угнетающе.

На дальнем столе, забытая всеми, лежала моя сумка. Я никогда с ней не расставался. С годами она превратилась в самый что ни на есть настоящий внешний орган моего тела, где хранилось мое «оружие» на все случаи жизни. Детская сумка в зеленую и красную клетку на лямке, которую носят на плече, кладут в нее банан и полотенце для бассейна. Теперь она осела, как куль, на пластиковом столе и была не­­-
доступна.

Такие сумки называют «мешок моряка»…

7

Три часа спустя я все так же сидел на скамейке. Обо мне забыли. Я стал элементом декора тоскливого театрика, чем-то вроде вешалки или стула.

Они не спрашивают себя, что здесь делает этот парень? Не собираются меня допросить? Обыскать?

Раз или два я попытался робко подать голос, но в ответ дождался только пустых или, в лучшем случае, презрительных взглядов, и никто не удивился, с чего это вдруг «вещь» заговорила. Я чувствовал себя последним корнишончиком, затерявшимся на дне банки среди зерен горчицы и гадких луковых ошметков.

Прошло всего несколько минут, и один из тюремщиков подхватил со стола сумку и повел меня в предбанник, где на столе дежурного лежала книга текущего учета. Я выхожу, я сейчас выйду, о священный кондуит, я выхожу!

— Имя?

— Альвар Санз.

— Альбер… а фамилия?

— Не Альбер — Альвар. Как Эльвира, но через «А».

— Издеваешься? Документы!

— Они в сумке. Она у вас.

Записав фамилию (дежурный качал головой, выводя буквы на бумаге), он вытолкал меня из помещения и усадил в машину без опознавательных признаков, где уже ждал его апатичный коллега.

Ехали мы быстро, я строил гипотезы, но ни до чего не додумался. Куда меня везут? Они хоть знают, кто я такой? Заметьте, я никому не угрожал, просто хотел понять: они знают, в чем меня обвиняют?

Меня привезли в другой комиссариат, гораздо более впечатляющего вида, очень солидный. Ситуация развивалась. Я был передан с рук на руки (вместе с сумкой) двум служащим, после чего мои «вожатые» молча развернулись, прыгнули в машину и укатили, я же начал спускаться по винтовой лестнице в темные влажные глубины великого тюремного кошмара.

8

И вот я остался один в пасти ненасытной дробилки личной свободы. Никто здесь не знал причин моего задержания, но я был воплощением арестанта и преступления как такового.

Мы остановились перед подвальными камерами-клетками, худшими, чем те, в которых держат больных гиен в разорившемся зоопарке самой нищей страны на свете. Я туда не хотел… Я в вонючей клетке? Ни за что на свете! В довершение всех бед внутри находились живые существа.

— Вам разве не объяснили, что я ничего плохого не сделал? Я пытался помочь одному человеку, а он сбрендил и оговорил меня.

— Ничего не знаю… Нас это не касается, — ответил один из легавых, снимая с меня наручники. — Мы тебя «приняли» с рук на руки и возьмем в оборот… как положено. И вся недолга.

— Я знаю, но… Кто-нибудь меня выслушает?