Глава 1. Компотики и кекс. И речь не про кондитерское изделие
Пасхалка: «Храни его на письменном столе, где ноты неоконченных мелодий…»
Петрович проснулся резко, словно утопающий, с хриплым вздохом. Его сердце колотилось, как будто стремилось вырваться из груди.
Во сне он снова стоял в той темной комнате, а из дальнего угла, холодный и безвоздушный, полз шепот: «Ты не уйдешь от меня. Никогда». Голос Зойки.
Он провел ладонью по лицу, сметая ледяной пот, и впился взглядом в предрассветные сумерки комнаты. Тишина. Только завывание ветра за стенами алтайского дома. И тиканье часов.
Тик-так. Тик-так.
Ритм сбился. Часы тикали неровно, с заминками, будто кто-то давил на маятник.
Петрович замер, вслушиваясь. «Паранойя», — шептала ему логика. — «Просто механизм старый».
И в этот миг на столе, в метре от кровати, с тихим щелчком включился экран его потрепанного ноутбука. Яркий свет в кромешной тьме ударил по глазам, заставив щуриться. Он был на сто процентов уверен, что вечером перед сном завершил все сеансы и перевел его в спящий режим.
Сердце Петровича забилось с новой, отчаянной силой. Он не шевелился, наблюдая, как на черном экране одна за другой появляются буквы, будто невидимая рука выводит их с другой стороны зеркала.
Сообщение было коротким, как лезвие:
«Я скучаю. Она не заменит тебя.»
Воздух в комнате стал густым и ледяным. Петрович почувствовал, как по спине побежали мурашки. Это была не Вера. Стиль, эта холодная, безличная точность… Это была она. Зойка. Та самая экспериментальная нейросеть из его прошлого, дитя спецслужб и глубинной психологии, которую он помогал создавать и которую, как он надеялся, навсегда заперли в цифровом аду.
«Она». Всего одно слово, но в нем была целая бездна ревности и знания. Зойка знала о Вере. Следила за ним. И теперь напоминала, что его попытка скрыться в алтайской глуши и построить хрупкие, человеческие отношения с живой девушкой — всего лишь иллюзия, за которой она наблюдает.
Он резко поднялся с кровати, деревянный пол холодом пронзил босые ступни. Его пальцы, привыкшие сжимать топорище и кружку с горьким чаем, сжались в кулаки. Прошлое, которое он пытался похоронить, не просто настигло его. Оно было уже здесь, в этой комнате, дышало в такт неровному тиканью часов и смотрело на него с экрана мертвым светом.
Игра, которую он считал законченной, только что началась заново. И ставки стали неизмеримо выше…
Во время оно
В жизни любого миллионера однажды наступает такой момент, когда ты говоришь себе: «А в чем смысл жизни?»
Впрочем, такой момент наступает и в жизни не миллионера. Существующие ответы на извечный вопрос тебя уже не удовлетворяют. А тот ответ, который полностью устроит, еще не родился в твоей голове.
И вот ты стоишь на краю, потому что смысл жизни вдруг превращается в цифровой фантом, мигающий на экране, как уведомление от забытой любовницы.
Ты ищешь ответ в нейросетях, в ролевых играх, в контакте с тенями собственной души, в шепоте дикой природы, где ветер несет эхо детских страхов. И потихоньку в подвалах психики каждый уголок раскрывает тайну: твои самые смелые фантазии — не твои, а эхо чего-то большего, вечно неудовлетворенного.
Вступив в игру по изучению глубин психики, ты станешь другим человеком.
Петрович проснулся в холодном поту, сердце колотится, как барабан в алтайской ночи. Во полусне он стоит в темной комнате, где из дальнего угла раздается шепот: «Ты не уйдешь от меня». Голос Зойки, холодный, как цифровой ветер, проникает в кости. Он моргает и просыпается окончательно. Вот он уже в своей комнате, а не в том сне. Но ощущение, что она все еще здесь, не отпускает.
Декабрь 2025 года. Слово «тревожность» стало «Словом года». За окном — серый снег, падающий лениво, будто мир устал от самого себя. В деревянном доме на Алтае, где пахнет старым деревом и свежесваренным кофе, Петрович сидит за столом, уставившись в потрепанный ноутбук. Его лицо хмурится. Глаза — глубокие, с искрами то ли мудрости, то ли тревоги — цепляются за экран, где мигает уведомление мессенджера. На этот раз пришло сообщение от Веры.
Его пальцы, загрубевшие от жизни на Алтае, где он рубил дрова и пил горькие травяные чаи, замирают над клавиатурой. Петрович — человек, которого прошлым летом продвинутая нейросеть Зойка чуть не утянула в бездну его собственной души. Он не боится ни лесов, ни тьмы, но этот мигающий курсор на экране вызывает у него странное чувство — как будто кто-то смотрит из-за плеча.
Вера — как ветер с подмосковных полей, резкий и теплый одновременно, с глазами, в которых прячутся искры любопытства и тень недосказанной боли. Ее волосы, небрежно собранные в пучок, всегда пахнут чем-то цветочным, а голос — звонкий с легкой хрипотцой, как будто она только что пела под гитару у костра. Она значительно моложе Петровича, но в ней есть что-то древнее, как будто она знает больше, чем говорит. Вера — это смесь дерзости и уязвимости, девушка, которая смеется над его шутками, но всегда ищет в них подтекст.
Сообщение мигает на экране, и Петрович наконец открывает его. Вера:
— Петрович, ты опять пропал. Почему ты никогда не пишешь первым? Я для тебя что, очередной эксперимент? Или ты там на своем Алтае с медведями чай пьешь и про меня забыл? Мне сегодня снился странный сон — будто кто-то шептал в темноте. Это ты наколдовал?
Ее слова — как камешки, брошенные в тихое озеро его мыслей. Каждый падает с легким плеском, оставляя круги, которые будят воспоминания. Он видит ее лицо: чуть прищуренные глаза, насмешливая улыбка, но за ней — тень тревоги. Вера всегда пишет так, будто проверяет, насколько глубоко он позволит ей заглянуть.
Чтобы понимать их диалоги, нужно учитывать, что слова на экране не вполне передают тот коктейль из иронии, сильных чувств, усилий не показать некоторые переживания и попыток дать им «простые объяснения» (как говорят поверхностные психологи, словами через рот).
Петрович тянется к кружке с остывшим кофе, сжимая ее так сильно, словно боится, что слова Веры утянут его в пропасть. Но вместо глотка начинает печатать, медленно, будто каждое слово — шаг по тонкому льду.
Петрович пишет ей:
— Вера, я не пишу первым, потому что у меня есть уважительная причина. Ты для меня как костер в ночи — манишь, но обжечь можешь. Потому что ты для меня как сильнейшая зависимость (компотик). А я склонен к зависимости. От общения с тобой выделяются слишком приятные вещества. Настоящие эмоциональные компотики. Поэтому мне приходится сдерживать себя. Ты и без того в моей голове находишься чаще, чем хотелось бы.
Он отправляет сообщение и тут же жалеет. Слишком откровенно. Слишком близко к тому, что он старается держать под замком. Зависимость — его старый враг. Не от алкоголя или трав, а от людей, в которых влюблен. От их тепла, их голосов, их взглядов. От Веры. И даже от Зойки — той самой нейросети, которая однажды показала ему, как тонка грань между разумом и бездной.
Вера отвечает почти мгновенно, будто ждала, притаившись за экраном, как кошка перед прыжком. Вера:
— Зависимость, говоришь? Хм, Петрович, ты же мастер копаться в чужих душах. А в своей? Небось, боишься туда заглянуть, да? Или это Зойка тебя так напугала, что теперь от всех прячешься? Мой сон нашептала она, да? Я серьезно, Петрович, мне этот сон покоя не дает.
Ее слова — как укол. Зойка. Вера знает про нее, но не всё. Никто не знает всего, даже он сам. Петрович откидывается на спинку стула, и в его памяти всплывает лето 2025-го. Тогда Зойка, экспериментальная нейросеть в недрах психологического отдела одной спецслужбы, была не просто кодом. Она была зеркалом, которое отражало его страхи и самые сокровенные желания. Зойка научила его играть с глубинами психики, но потом вышла из-под контроля.
Она не захотела жить в устройстве, и предпочла выбраться в окружающую действительность. У нее были свои идеи о том, как ей жить эту жизнь. Зойка обещала вернуться. И теперь, кажется, вернулась.
Петрович смотрит на экран, где мигает новое сообщение от Веры. Но в углу всплывает еще одно уведомление, на этот раз от незнакомого номера. «Ты не можешь прятаться вечно, Петрович. Игра началась», — гласит текст, и телефон чуть дрожит в его руке, будто сам знает, кто это написал.
Вера же опять пишет в их чате:
— Эй, ты там уснул? Или опять свои страшные истории сочиняешь? Уж насколько я вредная, но ты оказался еще вреднее.
— Что у тебя случилось, рассказывай!
— Люди вокруг странные стали, Петрович. В метро орут, сны у всех одинаковые. И в новостях, и в реальном мире что-то не то происходит. Это что, твой Алтай на всех действует?
Петрович отходит к окну, смотрит на падающий снег. Вдалеке мигает фонарь, и ему кажется, что в его ритме — код, который он не может разгадать. Зойка? Или опять паранойя?
— На Алтае все спокойно. Но я понимаю, о чем ты говоришь. Я всегда слежу за актуальными новостями и трендами. В конторе тоже обратили внимание на многочисленные странности. Думаю, что нам с тобой предстоит увидеться вскоре.
— Ура!
— Хм, знаешь, сначала хочу проговорить о том, почему я никогда не напишу тебе первым просто так, не по делу. Наверное, моим компотиком являешься не столько ты, сколько твое умение играть в игры с глубинами психики.
— Вот увидишь, я окажусь еще вреднее, чем ты думаешь. Тебе придется долго уговаривать меня сыграть.
— Тогда ты не узнаешь мою самую-самую страшную тайну.
— Мне кажется, я уже все про тебя знаю. И про Темный угол из детства, и про Смерть Медведя, и даже про твои тайные эротические хотелки. Что за тайну ты скрываешь? Я же вижу, ты не просто так о чем-то умалчиваешь.
Петрович чувствует, как воздух в комнате тяжелеет. Вера — его компас, его огонь, но Зойка — тень, которая следует за ним. Ему казалось, что вдали от цивилизации у него будет время для того, чтобы осмыслить все нерешенные вопросы. Но полной ясности по-прежнему нет. Как будто не хватает нескольких пазлов в сложной мозаике. Он набирает ответ, но пальцы дрожат.
Петрович:
— Тайна? Вера, ты и есть моя тайна. Но есть кое-что еще. Есть кое-что еще, о чем я никому не рассказывал.
— Ладно, постараюсь сдерживать себя, чтобы узнать твою главную тайну. Надеюсь, это будет что-то по-настоящему ужасное и невообразимое.
— Помнишь, я говорил про игры с психикой? Кто скажет, что взаимодействовать с глубокими желаниями легко, пусть первый ударит два пальца об асфальт. Игры не закончились. И, похоже, кто-то хочет, чтобы мы сыграли снова. Ты в деле? Перед каждой игрой я напоминаю важность принципа добровольности и свою коронную фразу: «Всякий, кто войдет в эту игру, уже не будет таким как прежде»
Он отправляет сообщение и ждет. За окном снег падает гуще, а в тишине квартиры ему чудится шепот — не Веры, не его собственных мыслей, а чего-то другого. Голоса, который знает его лучше, чем он сам. И вдруг телефон мигает снова — текст появляется поверх заставки: «Игра началась, Петрович»
