Onlayn kitobni bepul oʻqing: ta muallif  Ведьмина ночь

Карина Дёмина

Глава 2

Мой больничный затянулся.

В тот вечер Афанасьев доставил меня домой. И такси вызвал, и запихал в него, а потом за ручку, считай, вывел. Довел. И ключи вытащил.

И в кровать уложил, книгу под подушку сунувши. А я…

Все понимала, но сила давила изнутри, мешая думать. Да что там, я и дышала-то с трудом. Сквозь марево боли слышала, как бродит по квартирке Афанасьев, что-то бормоча. Как он уходит, как проворачивается ключ в двери.

Как скрипят половицы где-то наверху и, стало быть, снова мается болью одинокая старуха Ситникова. Слышала лай собак за окном. И дребезжание трамвая.

Слышала…

Шелест мышей за стеной. И шорох воды в трубах. Слышала, как вернулся Афанасьев и долго гремел посудой на кухне.

– Ишь ты, – он заставил меня выпить что-то горькое и горячее, – а гляделась крепкою… Смотри не помри.

Не помру.

Ведьме умереть тяжело. Дар наш от земли идет и от нее силу дает. И крепнет год от года, род от рода. Чем старше корни, в землю уходящие, тем… А у меня что? Кто я?

Яна Ласточкина, сирота беспризорная. Мамку помню, но смутно. От нее пахло молоком и навозом, еще порой – брагою, которую она ставила в огромном бидоне, а потом варила на газу.

Помню запах хлеба. Окно и занавески выцветшие, в клетку. Трещину на стекле, заклеенную бумагой. Я ее разрисовала… карандаши свои помню. И то, как мама плакала. А чего, не знаю. Я ее обнимала, баюкая, и она меня тоже. Крепко-крепко.

Сила бродила. Будоражила.

Искала и не находила.

Не была моя мамка ведьмой, обычною женщиной. Она рано овдовела, но замуж снова не вышла. То ли не захотела, то ли еще что. Так вдвоем и жили. Долго, пока она от рака не сгорела.

Это уже не помню, а знаю. Выяснила, когда доросла до того, чтобы вопросы задавать.

Она запустила болезнь. Некогда ей было по докторам ходить. Да и с чем? Немощь? Слабость? А откуда силам взяться, когда хозяйство, корова, дочь, а еще привычная муторная работа, которую не сделает никто другой. Вот и хватилась, когда опухоль в груди выросла до таких размеров, что стало сложно не обращать на нее внимания. Она лечила. Пыталась. И я пыталась, пусть дар был слабеньким, как искорка. Я помню, как накрывала больную мамину грудь ладонями, пытаясь спрятать то темное и злое, что внутри. А оно пило, пило силы… Из меня. Из мамы.

Она умерла в старой больничке тихо и как-то спокойно, словно у меня действительно вышло забрать ее боль. И седой доктор с бородкою долго выпытывал, вправду ли у меня родни нет никакой.

Может, тетка, или дядька, или бабка…

А я отвечала, что нет, только мама. В больничке меня оставили на неделю. Карантин или еще что, уж не знаю, что он написал в бумагах, но на похороны мамы я попала.

Сила отползла, обняла, уже не удушая, успокаивая. Хотя все одно больно, но сейчас эта боль – моя. Выдержу, я сильная.

Потом был детский дом. А доктор напоследок сказал:

– Дар у тебя слабый, но, ежели с умом, и искру в костерок раздуть можно. На от, – и сунул сшитые листочки, – тренируйся.

Листочки оказались старой, печатанной на слепой машинке, инструкцией по развитию способностей. Не хочу сказать, что была очень умной, скорее наоборот, но когда брала эти листочки в руки, вспоминалась мама.

– Вырастешь, в люди выйдешь, – говорила она тихим голосом.

И я, стиснув зубы, повторяла упражнения. Снова и снова.

В детдоме было плохо.

Вроде никто и не обижал. Ольга Валерьевна, им ведавшая, была женщиной весьма строгих правил. И спуску не давала ни нам, ни персоналу. А потому кормили нас сытно, одевали тепло, учить учили. Только…

Я долго не могла привыкнуть. К распорядку, единому для всех. К столовой с серыми стенами и плакатами. Длинным столам. Раздаче. Одинаковым платьям.

Ощущению, что еще немного – и потеряешься среди собственных отражений.

Дар спасал. И занятия. И наверное, эффект от них имелся, если в классе шестом, после ежегодного медосмотра, меня вызвали к директрисе. И она, строгая и сухая, казавшаяся нам всем равнодушной, поглядела на меня поверх очков.

– Что ж, Ласточкина, рада тебе сообщить, – голос у Ольги Валерьевны тоже был каким-то безликим, словно механическим, – что уровень дара достаточен для перевода в заведение для одаренных. Если ты согласна, я подготовлю документы.

Тогда мне вдруг стало страшно. Наш детский дом был неплохим. Те, кто попадал в него извне, из других приютов, рассказывали… в общем, чего только не рассказывали.

– Страшно? – спросила тогда Ольга Валерьевна.

А я кивнула.

Никто никогда не спрашивал, страшно ли нам, весело или еще как. Всех волновали наше здоровье, спортивные достижения, успехи в учебе, ну или неуспехи – что-то такое, что можно измерить и записать в отчетность, но никак не то, что мы чувствуем.

– Это нормально, – она сняла очки, и оказалось, что лицо у нее вовсе не некрасивое, наоборот, с тонкими изящными чертами, – перемены всегда пугают. Особенно тех, кто до того не видел перемен к лучшему. – И глаза яркие, синие. – Но это твой шанс, девочка, и неплохой. Что тебя ждет дальше? Не думала?

Я не ответила. Не знала что. Точнее, знала, что выбор у нас небольшой. Недаром у Ольги Валерьевны был заключен договор с местной суконно-прядильной фабрикой. И уже класса с седьмого наши на ней практику проходили.

Имелись еще молочная ферма неподалеку, мебельная фабрика, а для особо отличившихся – училище, где можно было получить профессию маляра либо плиточника. Или повара, но, чтобы туда попасть, следовало постараться.

Теперь-то я понимаю, что в целом выбор был очень даже неплохим. И стоил он Ольге Валерьевне немало. Но тогда…

Хотя вру. Тогда я еще не думала о будущем, оно казалось чем-то далеким, скорее уж я, как и все, слушала разговоры старших девочек. И их обиду, раздражение.

Зависть к городским, у кого есть родители. И мечты, что тоже родители найдутся, а если не они, то родственники, всенепременно богатые, которые заберут, увезут, устроят…

– Я стараюсь, – Ольга Валерьевна разминала пальцами виски, – и даю столько, сколько получается. У всех выпускников будет профессия, которая позволит прокормиться, и угол.

Комната в общаге.

Хотя теперь я знаю, что порой и ее не получалось выбить.

– Но ты можешь добиться большего. Ведьмы… нас не так много.

Их?

Почему-то тогда, много лет тому, эта оговорка прошла мимо меня. А сейчас выплыла. Боль и бред сделали воспоминания яркими.

– И не скажу, чтобы это было на пользу ведьмам… впрочем, неважно. Дар твой слабый. Первое поколение как-никак. Лучше принять это как данность. Понимаешь? – Я не понимала, но кивнула. – Твое упорство говорит о многом… Итак, у тебя будет несколько вариантов. Первый и очевидный – целительство. Почет. Уважение. И деньги, несомненно. Если кто-то будет говорить, что деньги не имеют значения, не верь. Имеют.

Это я уже знала.

Девочки постарше порой убегали в город. Думаю, Ольга Валерьевна знала о побегах, как и о том, что предотвратить их почти невозможно, и закрывала глаза, требуя лишь соблюдения приличий. Но я не о том.

Из города девочки возвращались, иногда принося с собой удивительные вещи. Цепочки. Или браслеты. Или просто купюры, которые прятали под подушкой. Да, у нас не крали. За воровство Ольга Валерьевна наказывала жестко.

– Однако я бы не советовала.

– Почему?

– В целительство, как правило, идут урожденные ведьмы, за которыми стоит семья. Ты пока не понимаешь, но просто поверь. Семья дает многое. В первую очередь – силу. Дар ведьмы отличен от магического. Старая ведьма передает свою силу молодым. Родственницам ли, ученицам… чаще все же родственницам. А те преумножают и снова передают. И чем старше род, тем…

– Больше силы?

– Именно. А заклятья исцеления весьма затратны. И ты если и потянешь, то лишь самые простые. Те же заговоры, травы. Это уровень деревенской знахарки, а их время ушло. Современная медицина вполне справляется и без знахарок.

– Тогда… что?

Помню, что обидно стало. Я ведь хотела лечить. И ради этого тренировалась. Чтобы справиться, чтобы спасти. Пусть не маму, но кого-то.

– Не так-то много. Сельское хозяйство. – Она посмотрела на меня и поморщилась. – Но тут от тебя тоже особо пользы не будет, силенок маловато. Сарай от крыс ты заговоришь, а на амбар не хватит… Пара коровок? Но в колхозах сотни голов. И опять же, со скотиной большею частью ветеринары справляются. – Она вздохнула. – В участковые иди.

– Это как?

– Обыкновенно. Выделят тебе кабинет где-нибудь в опорном пункте. Будешь сидеть, людей принимать. Кому квартиру почистить, кому порчу снять. И далее по списку. Обходы территории. Замеры энергии. Ничего сложного, хотя да, работа нудноватая. Но зарплата неплохая. Жилье положено служебное. Премии. Со временем и выслуга пойдет. Надбавки за вредность. В общем, для тебя – вариант идеальный. – Ольга Валерьевна поглядела… с сочувствием? – Ты умная девочка и, что куда важнее, старательная. Просто помни, что в этой жизни тебе надеяться не на кого…

Права она была, как же права…

А я, уехав, даже письма не написала. Сперва боязно было, да и порядки в специнтернате были такие, что привыкала я к ним долго. Потом как-то и недосуг.

Но я училась.

Дар колобродил. Дар прорастал в меня, заставляя вспоминать, вытаскивая всю мою никчемушную жизнь день за днем.

…Я училась. Старалась.

Дар слабый, но в специнтернате все такие – или первое поколение, или второе, чуть посильнее, но еще не настолько, чтобы от учебы отказаться. Это только родовитые домашнего обучения держались.

Я же… Я впервые начала понимать, насколько слаба.

– На от. – Рот мне открывают силой и льют в горло горький травяной отвар. Я глотаю, чтобы не захлебнуться, ненадолго выбираясь в реальность. Или почти в реальность. – Что ж ты, девка, так-то… – Афанасьев стягивает юбку и колготы. И растирает ноги едкой мазью, вонь от которой заставляет меня морщиться и хныкать. – Давай не отлынивай, старайся. Ты тоже силу принять должна, а не только она тебя. – Натягивает на ноги носки из толстой колючей шерсти. У меня таких не было. А на плечи падает одеяло. – Ничего, авось не помрешь… – Сомнения в его голосе вполне явные.

Но я не собираюсь умирать. Я живу.

И снова прошлое. Специнтернат. Подруги… не случилось подруг. Были приятельницы, держались рядом, потому что, странное дело, теория давалась мне легко. Любая.

Матмоделирование.

Черчение. Двухмерное и трехмерное. Последнее шло факультативом, потому как на заклятья этого уровня требовалась сила, которой не было даже у Алечки, ведьмы в третьем поколении, весьма этим обстоятельством гордившейся. Что уж обо мне говорить.

Я просто… увлеклась. Все одно заняться, кроме учебы, было нечем. Вот и вышло, что к выпуску у меня имелись неплохой запас теории, золотая медаль и… та же капля сил.

– Не знаю даже, – нынешняя директриса походила на Ольгу Валерьевну и повадками, и статью, – с одной стороны, у тебя явный талант, с другой… – Силы. Которых нет. Или почти нет. А потому толку от этого таланта? – Но рекомендации я все-таки дам. Жизнь – сложная штука, всякое случиться может. А ты гляди, дар не растрать. И да, на целительский тебе соваться смысла нет.

– Знаю, – ответила спокойно, – я в участковые пойду…

Я бы уже могла. Диплом специнтерната позволял работать, пусть и с некоторыми ограничениями. Но если выпадает шанс в университет пойти, почему бы не воспользоваться?

– Вот и умница.

Глава 3

Поступление… Запомнилось плохо, как и первый курс. В отличие от целительского, факультет общей ведовской практики популярностью не отличался. На нас смотрели свысока, да и мы, как это принято говорить, знали свое место.

Я училась. Пусть две трети заговоров и заклятий оставались доступны мне исключительно в виде чертежей, но я все равно училась.

С непонятным себе самой упорством и с твердой уверенностью, что упорство это будет вознаграждено. А может, с пониманием, что кроме учебы у меня ничего-то нет.

Подруги? Семья? Увлечения?

Дружить я так и не научилась. О семье давно уже не думала, слишком больно это, а из увлечений была как раз учеба.

И потому, когда однажды ко мне подсел Гришка, я онемела. А он сказал:

– Говорят, ты в матанализе шаришь. Вправду, что ли? – Только кивнуть и сумела. – А у меня вот не ладится. – Он открыл методичку. – Надо третью. Я и так, и этак…

– Покажи. – Вид задачника вернул меня на землю – ну да, что еще может понадобиться красавчику-аристо от простой девчонки.

Он робко подвинул тетрадь с расчетами.

– Ты извини, пожалуйста. Я бы не полез, но, если сегодня не сдам, меня Бизон отчислит. А мне нельзя. Никак.

Гришка учился тремя курсами старше, и задачка была непростой, но интересной. Мы такое еще не проходили, но… Если взять справочник и подумать, все не так страшно. Я справилась. А потом долго, муторно объясняла Гришке, как именно она решается, потому как тетрадью Бизон точно не удовлетворился бы. Он любил до сути докапываться.

Так и повелось.

Тем же вечером Гришка постучал в дверь нашей комнаты.

– Привет, – сказал он, улыбнувшись. – Погуляем? – И протянул мне пучок свежевыдранных ромашек.

Я согласилась.

Дура. Какая же я была дура!

Эта боль была сильнее той, что корежила изнутри, и на мгновение я почти очнулась. Ровно для того, чтобы проглотить очередную порцию зелья.

Афанасьев лжец. Не знает он, не понимает… Зелье-то непростое. И травы собраны правильно, и слово над ними сказано. Значит, кто-то их собирал, готовил, заговаривал…

Меня мелко-мелко трясло. Кажется, я потела. А он, обтерев меня старым полотенцем, смазывал той же мазью. Воняла она…

Вонь загоняла меня в прошлое. Или я сама спешила в него сбежать?

Роман… Роман у нас вспыхнул.

Как же мне завидовали те, с кем я училась. И с кем не училась тоже. И только Анька, которая пришла со мной, как-то обмолвилась:

– Будь с ним осторожней.

– Чего это?

Я решила, что она тоже завидует. Конечно. Ему бы Аньку выбрать, она красивая. Некрасивых родовых ведьм не бывает, разве что совсем старухи. Уже во втором-третьем поколении сила сказывается, и чем больше ее, тем ведьма… Нет, не красивей.

Притягательней.

– Он хорошего рода, но в край обедневшего. А потому будет искать правильную невесту. Он сперва к ведьмам из целительского все захаживал, выбирал, – пояснила Анька, глядя на меня с жалостью, которой я тогда не поняла. – Но они-то все ученые, быстренько разобрались. Там… свои женихи.

Я прикусила губу.

Слушать такое было обидно. И больно.

– Ты умная. Сама еще не понимаешь, насколько. Я всегда тебе завидовала, мне это тяжело дается. А ты… еще бы силы тебе. – Мы обе вздохнули. – Если просто погулять, то гуляй, – сказала Анька. – Он красивый, обходительный, но… Если ты думаешь, что это любовь, обожжешься. Больно будет.

И права оказалась.

Анька сумела поступить в магистратуру. Вот ведь, умная я, а поступила она. И хотелось бы сказать, что дело в силе и в связях, но правда в другом.

Любовь захлестнула меня с головой. Я жила ею. Пила ее и не могла напиться. Я словно получила то, чего была лишена.

Внимание. Заботу.

А чем за них приходилось платить? Помощью. Это же нормально – помогать тому, кого любишь. Проекты. Практические, которых на Гришкином факультете едва ли не больше, чем лекций. А у него сила есть, но с пониманием – сложности. И надо объяснять. Раз за разом. Терпеливо. Проблема не в том, что он не понимает, а во мне. Это я плохо объясняю.

Дура. Какая же…

Кроме того, надо готовить. Убираться и в его комнате, потому что ему некогда, да и не мужское это дело. Следить… за всем следить.

Еще прогулки вечерние.

И его собеседования, к которым тоже надо готовиться. Готовился он. Слушала я… и как-то незаметно сама съехала на тройки. Даже Бизон качал головой.

– А разумной казалась, – бросил он, окончательно убеждаясь, что наука – не для женщин.

Чтоб вас…

Гришка поступил в аспирантуру. И все продолжилось. Я… тянула. И свое, и его, но свое – по остаточному принципу, перебиваясь с тройки на тройку. Пару раз едва не лишалась стипендии, но тут уж Гришка начинал сердится. Стипендия – это ведь доход. А мне, как сироте, повышенная полагалась. И доплаты от города за согласие участвовать в программе распределения.

Деньги же нужны. У него с ними совсем туго. А я могу взять еще пару контрольных, не Гришкиных, нет, за них заплатят.

Вот где были мои мозги?! Хотя… не только мои.

Работу Гришка нашел легко и неплохую, хотя сам он полагал, что достоин большего. Его зарплата позволила снять махонькую квартирку, куда переехала и я. Теперь понимаю, что в той квартире порядок наводить надо было, вот меня и прихватили…

Когда все закончилось?

Хотя было ли у нас что-то, кроме моей больной фантазии и желания иметь семью? Я ведь и вправду считала, что она у нас настоящая. Конечно. Она ведь на любви и доверии строится, а штампы и прочие глупости – совершенно лишнее.

Больно. Как же больно… там, в животе.

И туман воспоминаний расступается. А я вижу женщину. Старую ведьму. Старую не столько по годам, сколько по силе, что в ней клубится.

– Я… не нарочно, – говорю ей, чувствуя, как слезы кипят на глазах. – Я не сама… он предложил…

– Тише. – Моих волос касается ее ладонь – теплая, горячая даже, но исходящая сила унимает боль. Становится вдруг легко-легко. – Натворила ты, девочка, конечно…

Натворила. Знаю.

Ведьме нельзя делать то… то, что я сделала. Ведьма, она с миром связана. А я сама, своими руками… Не своими. Но тогда казалось, что это единственно правильное решение.

– То не только твоя вина. – Второй рукой старая ведьма взяла меня за подбородок. – Глупенькая. Молоденькая. И учить некому. Но голова и вправду светлая. И душа тоже… Ничего, прочее исправим. Но смотри, второго шанса не будет.

Пальцы легли на шею.

А ведь она и убить может. Легко. Ну и пускай. Не так больно будет.

– Закрой глаза, – велели мне, и я подчинилась.

А сила внутри будто унимается. Она еще не моя, да и не станет таковой. Может, у моей дочери. Если у меня будет дочь.

Беременность была некстати. Последний год его учебы, я тоже студентка. И ни работы, ни перспектив внятных. Из общаги точно погонят, если в академ уйду. И стипендия накроется. А других доходов нет, не считая ставшей уже привычной подработки с контрольными и практическими. Только это мизер, а ребенку многое нужно.

Он был ласковым, Гришка. Никогда не требовал, не давил, просто рассказывал, что нельзя жить в нищете, что я его возненавижу. И мы сами все разрушим.

Просто еще не время. Просто…

Ведьмам нельзя аборт? Это предрассудки, не более. Многие ведь делают. И у него есть знакомый, который может провернуть все тихо, не привлекая лишнего внимания.

Слезы. Слезы горячие.

Я не плакала тогда. И потом тоже. Я вовсе выкинула это из головы, запретив себе думать, запретив плакать. А они все-таки вырвались.

– Плачь, девочка. – Старая ведьма обняла меня, и теперь я чувствовала ее запах.

Пахло от нее как от мамы. Как в детстве, когда казалось, что твое горе – самое горькое. И только с мамой можно его пережить.

Пережила. И выжила.

Машеньку он встретил на работе. Тогда уже и меня распределили, причем, как ни удивительно, в Москве оставили. Нет, не Гришкиными стараниями, подозреваю, Бизон помог. Он в комиссии сидел. И уже потом, когда я подмахнула бумаги, буркнул не глядя:

– Чтоб ты за себя так училась, как за других.

А я… опять не поняла.

Глупая. Влюбленная. Или любящая? Или запутавшаяся, увязшая в чужой игре?

И хотелось бы переложить вину, сказать, что я ни при чем, что все это – Гришка. Его обаяние. Его таланты. Только…

Себе не стоит врать. Моей вины тоже изрядно.

Машенька.

Не знаю, когда и как у них все началось. Сама я пыталась приспособиться к работе. Она совсем не походила на то, что я себе придумала. Вредные старухи. Жалобщики. Какие-то доносы, требования. Старые бумаги и отчеты, которые надо было разобрать прямо-таки срочно. Начальник, взирающий свысока и с сомнением. Он хотел нормальную ведьму, а прислали меня. Слабосилок и троечница.

И от его взгляда, от недоверия становилось обидно.

Наверное, именно там, в моем кабинетике, махоньком и тесном, я и начала приходить в себя. Я… увлеклась. Отчетами. И склочными старухами, которым на самом деле нужны были вовсе не зелья с амулетами, а пара минут разговора. Начальником, который смотрел на меня все еще с подозрением, но хотя бы кривиться перестал. Афанасьевым и его пирожками.

Стала задерживаться, потому что вдруг поняла, что домой идти не хочется. Что дома Гришка, снова чем-то недовольный. Немытые полы и ужин. То есть необходимость его приготовить, ведь у Гришки слабый желудок, и гретое, а тем паче вчерашнее, он не ест.

Потом он вообще перестал есть. А я, вместо того чтобы забеспокоиться, вздохнула с облегчением. Как же, сама-то могла пирожками довольствоваться. И кефиром из соседнего магазина – Олька, продавщица, всегда оставляла мне бутылку свежего.

Он первым заговорил о расставании.

Был очередной вечер. Кажется, осень. Темнело рано, а фонари у нас горели едва-едва. И раньше я просила его встречать, и Гришка встречал пару раз, но потом его задерживали на работе. Или просто работы было много, и он уставал. Или еще что-то случалось. В общем, я привыкла ходить по темной аллее до темного же дома. Свет не горел и в подъезде.

Пахло затхлостью и плесенью. В квартире не лучше.

Я вошла, разулась, тихо ругаясь, – по дороге в темноте в лужу вступила, и ботинок промок насквозь. Отопления еще не дали, придется его на полотенцесушитель как-то пристраивать, а Гришка этого не любит.

Он был дома. На кухне.

Чаю сделал. Себе. И сказал:

– Ты стала поздно приходить.

– Да… Опять Марковна пришла, жалуется, что соседи кота сглазили, тот есть перестал.

Ноги замерзли, и я прямо в коридоре стянула колготки. Их тоже придется стирать, а потом закручивать вокруг теплой трубы полотенцесушителя. Запасные еще вчера дорожку пустили…

– Нам надо поговорить. – Гришка нахмурился. – О нас.

Именно тогда я и поняла, что… все.

Он говорил долго.

О том, что любит меня, всегда любил, но обстоятельства складываются так, что наша с ним любовь обречена. Что у него есть долг перед семьей и родом. Что на него надеются. Матушка. Сестра…

Я еще подумала, что за столько лет ни разу их не видела, а он все продолжал.

О шансе, который нельзя упустить. О Машеньке, служившей секретарем в министерстве, о том, что она – генеральская дочь, и отец ее может поспособствовать карьере Гришеньки. А я, если люблю не только на словах, должна его отпустить. Прямо сейчас.

Что мы, в конце концов, не муж и жена, и у каждого своя дорога. И он готов мне помочь в первое время, но я должна потребовать служебное жилье, которое положено.

Я слушала и не понимала. Слушала и…

И понимала, что ничего не чувствую. Обида? Горечь? Внутри будто заморозили все. И главное, сердце билось ровно. Я почему-то сосредоточилась на его стуке, будто ничего-то важнее нет.

– Так ты уйдешь? – Этот полный надежды вопрос вывел из состояния ступора. – Хотя… извини, чего это я. Я сам… уже и вещи собрал. А квартира оплачена. До конца месяца. Тебе хватит времени, чтобы сориентироваться. И денег оставлю.

Оставил. Почти месячную зарплату.

Наверное, с его стороны это было благородно, но… Когда закрылась дверь – вещи Гришки уместились в небольшой чемодан, новый, может, даже купленный именно для этого бегства, – я расплакалась.

Горько, громко. С подвыванием. С закушенным кулаком. И без слез. Я выла и раскачивалась. Раскачивалась и выла. А потом отключилась, как была, в коридоре.

Утром собралась на работу. И даже работала.

Этот день. И следующий. А когда-то давно мне казалось, что, если Гришка меня бросит, я умру. Прямо на месте. А ничего, жива.

Слегка заикаясь, попросила жилье у начальства. То долго буравило взглядом и сказало:

– Комната есть. В общежитии.

Я согласилась.

Через два года комната сменилась служебною квартиркой. Махонькой, переделанной из бывшей дворницкой, но я не капризная, мне много не надо. И свою квартиру я не то чтобы полюбила, привыкла вот, прижилась. И все-то устаканилось, улеглось, сделавшись привычным. День за днем, месяц за месяцем.

Год за годом.

Три года, оказывается, прошло. Много? Мало? Смешно, почти и не помню их, до того все дни одинаковые. Главное, что прошли, сгинули, как и не было.

Только начальство сменилось. И когда я увидела Гришку, сразу поняла: пора собирать вещи. Было бы что собирать. Даже котом не обзавелась, ведьма, называется.

Почему-то эта мысль застряла в голове, вытеснив все прочие. Кот. Угольно-черный с зелеными глазищами и диким нравом. Такой будет гулять, где захочет, а возвращаться изредка. Еще реже – давать себя погладить…

– Будет тебе кот, будет… – заверил кто-то, закутывая меня в теплое одеяло, – доживи только.

А я что? Я доживу, мне несложно.

– Вот и умница, вот и хорошо. – Бормотание Афанасьева доносилось сквозь муть из боли и тоски. – А то ишь, явился. Думает, не понимаю зачем. Ничего… вот удивится-то. Все они там… удивятся. – И хихикнул, тоненько так, по-девичьи.

Я удивилась. И уснула.

Глава 4

Проснулась от сухости во рту. И от того, что было невыносимо жарко. Кожа покрылась липким потом, кости ломило. А когда я попыталась пошевелиться, выяснилось, что не могу. Пальцами двигать могу, а больше – нет.

Испугаться я не успела, сообразила, что это все из-за одеяла, в которое я укутана так, что только нос наружу торчал.

Нос щекотало перышко, и я чихнула.

– Будь здорова, – донеслось откуда-то от окна, и раздались тяжкие шаги. Пол под весом Афанасьева скрипел, напоминая, что старый он и давно бы поменять надобно. – Ну как, живая?

– Н-не знаю, – призналась. – Что…

– Сила. – Он легко вытряхнул меня из одеяла, а потом накинул его на спину. – Думал, что ты покрепче будешь.

Я съежилась. Тело еще болело.

Сила словно растворилась внутри. Она есть? Или ушла? Тоже бывает. И если так, выходит, что не в коня корм? Обидно.

И… обида всколыхнула, сдвинула что-то там, внутри.

– Тихо! – рявкнул Афанасьев. – Не заставляй меня жалеть.

Сила была. Силы было много.

Так много, что я растерялась. И все же ощущалась она заемною? Похоже на то.

– Извини. – Сглотнула. – Пить…

Мне подали кружку с горьким настоем, но возражать я не стала. Пить хотелось неимоверно, я, пожалуй, и яду бы выпила.

Травы. Любисток. И полынью отдает. Полынь всегда горькая, но нынешняя – особенно, даже ромашку перебивает. Ромашка – трава ясная, но со вкусом таким, что зубы с непривычки сведет. Главное, что и остальные компоненты не чувствуются.

– Это вы делали?

– Я. – Афанасьев присел напротив кровати.

Надо же, не в форме. Клетчатая рубаха навыпуск, потертые на коленях штаны. Спортивные, с лампасами. И тапки застиранные. Тапок таких у меня точно не было.

– Вы наврали?

– В чем? – И насмешечка.

Он совсем иной. Там, в участке, я привыкла к тихому старику. Афанасьев обычно сидел на дежурстве, вел журналы и так, по мелочи. Порой выходил за пирожками и делал в подсобке чай – старый чайник он прятал там же, среди газет, тряпок и прочих забытых вещей. Еще у него был телефон-раскладушка, из самых первых, и менять его на новую модель Афанасьев отказывался. Компы он тем паче не признавал. И вообще, был этаким привычным… злом? Нет, никогда. Наоборот, он единственный когда-то отнесся ко мне без предубеждения, впрочем, снисхождения тоже не проявлял.

– Спасибо. – Я допила до последней капли. – И… извините. – Теперь почему-то не могла ему «тыкать». – Вы ведьмак?

Ведьмаки – редкость, хотя не сказать, чтоб вовсе уж редкостная.

Он чуть склонил голову, прищурился.

Старый. Не такой, как книга, но… сколько ему на самом деле?

– Она ведь давно умерла, ваша бабушка?

– Не особо.

– Но… она была старше, верно? Вам сколько? Ведьмаки стареют медленнее обычных людей. А вы…

– Стареют не от лет, от жизни.

– Но пенсия… Вы ведь на пенсию вышли еще до того, как я появилась. Значит…

– Я на Севере жил одно время, а там стаж по-иному идет.

Отговорка. Может, и по-иному, но не настолько же. Ему точно за шестьдесят… Семьдесят? А бабке его?

– Она ведь за сотню перешагнула, верно? Ваша бабушка…

Хмыканье. И кивок.

– Тебе-то что с того?

Ничего. Хотя… может, задумалась бы, прежде чем этакий подарок принимать. Или нет? Думала-то я всегда с запозданием. И теперь тоже.

– А вы почему не взяли книгу?

Он провел ладонью по щеке, придавливая отросшую щетину. Вздохнул.

– Нету в том смысла, девонька. Силу-то взять могу, да на мне она и кончится. Все же такие, как я, скорее выверт природы, чем путь. – Ломота отступала. – Да и своей мне довольно. Пусть ведьмак, но род за мной старый стоит.

А ведь он мог бы пойти учиться. Да даже просто заявку подать, в профсоюз, встать на учет, получить лицензию, практику открыть. Многие так делают. У нас на курсе было двое ведьмаков, и оба, сколь знаю, неплохо устроились.

Вон и в травах Афанасьев разбирается отлично. Думаю, и не только в них.

Он на меня поглядел, пальцами лба коснулся и руку убрал.

– Моя супруга… бывшая, как прознала, то и… – он махнул рукой, – ворчать начала, мол, способности, возможности… Я и поддался. Тогда-то аккурат и вернулся.

– С Северов?

– Не, там я еще раньше был. С корабля списали, по собственному… Неважно. Главное, жена молодая, ей в столицы охота. И я рад угодить. Но приехать-то приехали, на службу устроился. Участковым. От как ты… – Слабо верится. – А тут аккурат высочайшее дозволение вышло. Императорское.

Это ж когда было-то? Мы проходили. О признании ведьм и ведьмаков, об уравнивании прав с магами, о мерах, позволяющих улучшить обслуживание… Что-то там еще.

Это ж до моего рождения! Задолго.

– Многие не особо верили, а я рискнул. Открыл кабинетик, травки там, заговоры. Практика частная. Оно-то дело пошло, конечно. – Афанасьев вздохнул и поднялся. – Да только скоро мне тошно сделалось. Не мое это. Совсем. Терпел, терпел, да и… – Снова махнул рукой. – Хреновый я ведьмак. А участковым неплохим был. Вставай. Иди ополоснись, и поедем.

– Куда?

– К доктору. Больничный закрывать.

– А…

– Ушла она от меня. – На мой невысказанный вопрос Афанасьев все же ответил. – К полковнику одному, пусть не шибко родовитому, но с перспективою. Я не виню. Она иной жизни желала, которой я дать не мог. Ее и получила. Была счастлива.

А он? Был ли? Он ведь одиночка…

А спрашивать неудобно.

– Иди давай, – Афанасьев отвернулся, – а то ж люди ждут.

Ванная комната в моей каморке имелась. Ну как ванная… Крохотная комнатка, куда влезли только умывальник да штанга с душем. Я задернула старую шторку, включила воду и просто стояла, позволяя воде смывать с тела пот и остатки зелья.

Все одно странно…

Почему Афанасьев в реестрах не числится? Если дело свое открывал, должен был получать лицензию, а значит, и в реестр попал бы. А там, коль попадаешь, остаешься до самой смерти. Но тогда на деле имелась бы отметка.

Или она имелась?

Мне-то личные дела в руки никто не давал, не того полета птица. Хотя… будь такая отметка, участок считался бы укомплектованным. И запрос на ведьму не удовлетворили бы, повесив все эти дела на Афанасьева.

Или в те времена, сразу после высочайшего указа, никто реестров не вел? Может статься. Тогда-то бумаг было больше, но и терялись они чаще. Никаких тебе общих баз, облачных хранилищ и мгновенного обмена информацией.

Нет. Все равно ничего не понятно. Кроме того, что мне, кажется, очень сильно повезло. Но это-то и подозрительно.

Закутавшись в старенький – еще в студенческие времена купила, с первой стипендии – любимый халат, я выглянула из душа.

Афанасьев колдовал над плитой. Плиткой.

Нормальная плита не встала, и я приобрела электрическую плитку. Одной много ли надо? Холодильничек тоже подобрала.

И вот куда их? С собой? А как?

Еще ведь вещи, пусть немного, но все-таки… И телевизор. Ноут ладно, он маленький, кину в сумку. Телефон. Зарядки. Что еще? Косметику. Полотенца в количестве трех штук и массажер для ног, приобретенный в пору осенней депрессии. Я его даже распаковала.

– Садись, – велел Афанасьев.

Стол… не стол даже, а доска, приставленная к подоконнику и ножкою подпертая. Сотворил его еще жилец, обретавшийся в этой норе до меня, но я приспособу оценила. А вот стул уже родной, притащенный с ближайшей помойки.

Нет, участковые ведьмы получают неплохо, но мне всегда как-то жаль было деньги тратить. То ли сказалась привычка экономить, то ли сама по себе я была жадной.

Стало вдруг стыдно.

И перестало.

Афанасьев раскладывал по тарелкам яичницу. И как получилась-то! Белые озера белка, плотно схватившегося, без соплей, и яркие острова желтков. Сверху – мелко порубленный лук. Кусок сливочного масла, что таял и расползался тонкими ниточками. Хлеб. И тушенка, вывернутая из банки в глубокую миску.

– Ешь, – Афанасьев подвинул тушенку ближе, – не стесняйся.

Я бы, может, и застеснялась, но голод… запах… Кажется, в жизни такой голодной не была. А потому только и выдавила:

– Шпасибо. – С набитым ртом, конечно, не слишком вежливо, но плевать.

Так мы и ели. Я жадно, но стараясь не подавиться, Афанасьев – неспешно и явно за компанию.

После и чаю сделал. И варенья подал. И пирожков выложил наисвежайших.

– А колени у тебя не болят.

Я принюхалась. Пирожки были с яблоками, да не просто тертыми или там кусками, нет. Такие мама пекла. Яблоня у нас была старая, плоды давала мелкие и суховатые, вот она их и нарезала, скидывала на сковороду, туда же отправляла пару ложек сахару и кусок сливочного масла.

Надо же… А казалось, я о той жизни ничего-то не помню. Но лучше бы и не помнила вовсе, до того вдруг тошно сделалось. И тоскливо.

– Отчего же, болят.

– Только от моих мазей толку немного. – Я все-таки стянула пирожок и укусила, закрыв глаза. – Почему? Почему я? Я ведь не самая сильная…

– Сила без надобности. Вон, хватает.

– И не самая умная…

– Не скажи. Говорил я с одним старым знакомцем… он еще раньше приходил, спрашивал.

Бизон?

– Борис Игнатьевич?

Зоненко. Если взять первые буквы имени и отчества… Кому из студентов это пришло в голову? Без понятия. Но кличка приклеилась, пусть ничего-то в облике его бизоньего не было. Напротив, Зоненко был высоким, тонкокостным, сухопарым и походил, скорее, на престарелого журавля.

– Он самый. Искал место для одной способной дурочки.

Надо же, а я бы никогда и… И выходит, думаю я о людях хуже, чем они того заслуживают. Совестно. Но не настолько, чтобы кусок поперек горла встал.

– А мне аккурат нужна была толковая ведьма, с головою, от мусора свободной.

– Это не про меня. – Вздохнув, запихнула в себя пирожок.

А чай – с травами. Чабрец чую, еще самую малость – календулы цвет. Капля брусничного листа.

– Ну, любовь-морковь, дело молодое… Оно и ладно вышло. Складно, я бы сказал. Прямо одно к одному. – Афанасьев потер руки. – Ты меня глазищами-то не сверли. Оно-то да, голову тебе задурили изрядно, зато теперь, разок обжегшись, не купишься.

– На что?

– На слова красивые.

– Наверное. – Хотелось бы думать, что я повзрослела и поумнела, но что-то – должно быть, остатки здравого смысла – подсказывало, что не стоит уж сильно на то надеяться.

– Поглядим. – Афанасьев потер подбородок тыльною стороной ладони. – Но ты права. Мази твои, уж извини, составлены толково. Для города. Но силы им не хватает. – Это я и сама знаю. – И на будущее. Травы сама бери. Сборы фармацевтические, даже которые с лицензией, не то. Через многие руки травы проходят, а потому, даже правильно собранные, силы изрядно теряют.

И это знаю, в университете рассказывали.

Целый курс был об основах заготовки лекарственного сырья. Годовой, между прочим. А потом еще отдельные, по консервации, сушке или правилам хранения семян. Корней. Плодов и прочего. Еще чего-то…

Но откуда в городе целебным травам взяться? Вот и закупаем.

Даже родовые ведьмы давно уж услугами фармацеи пользуются. Ну, для большинства зелий. Оно-то поговаривают, что у каждого рода есть своя земля, а при ней – махонький такой садик. Или огородик. Но сколько в том правды, понятия не имею.

– Ничего, поедешь, оглядишься… Оно и к лучшему. Вещицы твои я собрал, документики тоже. Вот как больничный закроешь, так сразу и отправимся.

– И ты?..

– А как же. – Пожал плечами. – Довезу, чего уж. Ты ж едва на ногах держишься, куда тебе с чемоданами.

– И холодильником…

– Вот, и холодильником. Так что допивай и одевайся. А то этот твой поганец весь прямо извелся. – И усмехнулся этак выразительно.

Интересненько… И где это Гришка успел дорогу ему перейти?

Но вопрос попридержала. Чай допила.

– Я… скоро.

Афанасьев кивнул, собрал тарелки, поставил в раковину, буркнув:

– На улице буду.

Как ни странно, в поликлинике мы управились быстро. Афанасьев с кем-то поздоровался, кому-то кивнул, махнул – и вот мы уже в кабинете, где молоденький целитель пытался скрыть свое недовольство, но осмотр провел. И больничный подмахнул, правда, ворча под нос что-то об обнаглевших вконец ведьмах.

Диагноз… Знакомый код.

Переутомление. Магическое истощение. Лист рекомендаций мне тоже в руки сунули. Что там? Режим питания, отдыха и сна. Прогулки на свежем воздухе и минимизация стрессов.

– От видишь, – Афанасьев выдрал листок из моих рук, – все как надо! Сиди тут.

Он сам отнес больничный в бухгалтерию, вернулся оттуда с обходным листом, уже заполненным и оформленным, под которым мне только и надо было, что подпись поставить.

Я и поставила.

– Дальше что? – спросила уже с интересом.

– Что-что… Ужинать. И собираться. С утреца и выедем. Поешь только хорошо. Дорога дальняя, но оно того стоит. – Афанасьев зажмурился. – Места там красивые… душа отдыхает.

– А вы…

– Оттудова родом.

И почему мне кажется, что это тоже не случайность? Все отнюдь не случайность.

– Тогда мне в магазин бы, еды купить. А то как-то я одна привыкла. Вон, в холодильнике…

– Мышь повесилась. – Афанасьев кивнул и усмехнулся. – Не боись. Теперь не пропадешь. Если, конечно, глупить не станешь. Ах да, и денег наличных возьми. С банкоматами там туго.

Глава 5

Выехали мы и вправду рано, в шестом часу утра.

Думала, не засну, и какое-то время действительно ворочалась, все размышляла о жизни своей странно-никчемушной, о происходящем. Как-то оно все связано.

Афанасьев с книгой.

И я теперь с книгой, которую, к слову, нашла дома, на полочке, аккурат между русско-английским словарем и «Полным телефонным справочником г. Москвы» издания тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Я даже открыла – книгу, не справочник. Погладила страницы. И закрыла.

Потом. Когда разберусь.

Итак, есть книга, Афанасьев и я. А еще есть Гришенька, который вдруг появился не где-то там, а на нашем участке. И чем больше я думала, тем более неслучайным казалось это появление. Но как его объяснить? Не ради меня же он… тем более сразу выпер.

Этот лог еще… то есть падь. То ли бобровая, то ли беличья, которая под Смоленском. Места заповедные. Да, там места еще те… заповедник или нет, но леса с болотами там имеются в немалом количестве.

И что это мне дает? Ничего, кроме муторного сна с пробуждением через каждый час.

Завтракала я кефиром и булкой. Вещи собрала еще с вечера, подивившись, что и нет их почти. Вот только холодильник. И телевизор. И чемодан. Не самый новый, но родной и привычный. А книгу я в рюкзачок кинула, к планшету с телефоном. Может, без должного уважения, зато под рукой.

В «Ниве» пахло кофеем и булками – их на заднем сиденье целый пакет обнаружился.

– Ешь, – сказал Афанасьев.

Мой холодильничек он вынес в одиночку, будто тот ничего и не весил.

– Спасибо, пока воздержусь. В такую рань в меня не полезет…

– На от, – он вытащил из багажника коробку, – тут ребята скинулись, думали купить чего, но я сказал, лучше бы деньгами. На обзаведение.

Но они все одно купили.

Шоколада. Из той самой «Шоколадницы», которая к императорскому двору его поставляет. А потому закупаются там люди, готовые платить за шоколад столько, словно он из золота отлит.

– Спасибо. – Я почувствовала, как на глаза слезы наворачиваются.

– Деньги не потеряй.

– Деньги – лишнее…

– Не дуркуй. Деньги лишними не бывают. Жилье тебе, конечно, будет, вон, бабкин дом стоит без хозяев. Однако все одно пригодятся. А то я не знаю, что в любом доме-то все чужое. И своего охота.

– Но я…

Неудобно, наверное. В конце концов, мы и друзьями-то не были. Как-то не получалось у меня друзей заводить. Так, знакомые, коллеги.

– Люди, – Афанасьев забрался на свое место и щелкнул меня по лбу, – они не дурнее тебя. Или меня. И понимают, как оно есть. Не обижай их.

Конфету я за щеку сунула и зажмурилась.

В «Шоколадницу» я как-то заглянула, когда на третий класс с четвертого перевелась, стало быть, и право на доплату получила. И доплату эту самую.

А еще начальник премию выписал. Так и сказал, мол, за оправданные надежды. Полтора оклада вышло. Безумные деньги, если подумать. Я и ощутила себя богатой настолько, чтобы заглянуть.

Да…

Шоколад был вкусным, только горьковатым. То ли сам по себе, то ли от воспоминаний.

– Прошлое помнить надо, – Афанасьев глянул на меня, – да только помнить, а не жить им.

Наверное.

«Шоколадница» занимала отдельное строение, небольшой т