Kitobdan iqtiboslar Укоренение: Введение в Декларацию обязанностей по отношению к человекуmuallif Симона Вейль
сострадание, глядя открытыми глазами на добро и зло, находит и в том и в другом причины любить.
1 kishiga yoqdi
Для сострадания само по себе преступление — повод не отдалиться, а приблизиться, чтобы разделить не вину, а стыд.
Страна не является невиновной в этом преступлении, если общественное мнение, имея свободу выражать себя, не осуждает его обыденную практику или если, при отсутствии свободы выражения, циркулирующие в этой стране подпольно мнения не содержат такого осуждения.
В попытке понять ее не следует отвлекаться — как это очень часто бывает при первом прочтении — на мысли о том, в какой степени и в каких пунктах мы с ней согласны или нет.
работу с начала до конца необходимо для этого медленного движения к пониманию
Любовь к поэзии бедности не мешает состраданию к бедным. Напротив, сострадание и есть корень этой поэзии. И она не уменьшает дел милосердия, а увеличивает их. Любовь к бедности не имеет в себе ничего аскетического; она собирает и вкушает во всей полноте все радости, все удовольствия, которые ей предлагает жизнь. Святой Франциск был счастлив совершенно чистым счастьем в тот день, когда его сотоварищ принес несколько целых хлебов, поданных в милостыню, и они принялись есть их у источника с чистой водой, усевшись, как у стола, у большого плоского камня, на солнышке{183}. Тем паче любовь к бедности побуждает облегчать страдания и доставлять радость другим. Она даже является условием того, чтобы такое побуждение было цельным. У того, кто чужд любви к бедности, готовность питать голодных парализуется ощущением какой-то непристойности, какого-то дурновкусия в самом факте того, что кому-то нечего есть. Во всяком случае, в обычные периоды жизни так не бывает, <считают они.> […]
[Продолжение отсутствует]
В бедности есть поэзия, которой не равноценно ничто другое. Это поэзия, исходящая из убогой плоти, зримой в истине своего убожества. Весеннее зрелище цветков вишни не входило бы в самое сердце, если бы их недолговечность не была столь ощутимой. Вообще состояние высшей красоты есть почти полное отсутствие — или в смысле отдаленности, или в смысле непрочности. Звезды незыблемы, но очень далеки; белые цветки перед нами, но вот-вот облетят. Так и человек не может любить Бога чистой любовью иначе, как познавая Его сущим вне этого мира, на небесах; или же присутствующим на земле, как люди, но немощным, униженным и убитым; или, на еще более высоком уровне отсутствия, присутствующим в виде маленького кусочка вещества, предназначенного на то, чтобы его съели.
Человеческий удел — то есть зависимость от суверенной мысли, способной познавать и любить и этот, и иной мир, но сделавшейся рабыней маленького сгустка плоти, которая сама подвластна любым внешним воздействиям, — прекрасен. То, что в нем есть красота, бесконечно таинственно. Но на деле именно так и есть. В искусстве все, что изображает человеческую немощь в ее истине, бесконечно трогательно и прекрасно.
Богатство сводит в ничто эту красоту — не тем, что несет средство против немощи плоти и немощи души, подчиненной плоти, ибо никакого средства для этого нам здесь не дано, но маскируя ее ложью. Именно ложь, заключенная в богатстве, убивает поэзию. Потому-то богатые нуждаются в роскоши как ее эрзаце. С тех пор как у бедных отняли блага бедности, они тоже нуждаются в роскоши. Просто они ею не обладают.
Согласие на принятие смерти, когда смерть приходит и является во всей наготе, есть высший и немедленный отрыв от того, что каждый из нас называет своим «я». Согласие на труд не так болезненно. Но когда оно полно, оно обновляется каждое утро на протяжении всей жизни человека, день за днем, и длится каждый день до вечера, чтобы назавтра начаться снова, и так продолжается часто до самой смерти. Каждое утро труженик соглашается на труд — на текущий день и на всю жизнь. Соглашается независимо от того, печален он или весел, обременен заботами или жаден до развлечений, устал или пышет энергией.
Сразу после согласия на смерть — согласие с тем законом, по которому труд необходим для поддержания жизни, есть акт наиболее совершенного послушания, которое дано исполнить человеку.
Поэтому все другие виды человеческой деятельности — управление людьми, разработка технических планов, искусство, наука, философия и так далее — по духовному значению стоят ниже физического труда.
Каким бы ни был на небесах таинственный смысл смерти, на земле ее смысл — в превращении существа из трепещущей плоти и мысли, существа, которое вожделеет и ненавидит, надеется и боится, хочет одного и не хочет другого, в малую толику бездвижной материи.
Осознанное согласие на это превращение для человека есть высший акт полного послушания. Поэтому апостол Павел говорит о самом Христе, имея в виду Его Страдание, что «то, чтó Он пострадал, научило Его послушанию и сделало Его совершенным»{177}.
Но согласие на смерть бывает вполне реальным, только когда смерти смотрят в глаза. Оно может приблизиться к полноте, только когда смерть рядом. Пока возможность смерти абстрактна и далека, оно тоже абстрактно.
Физический труд — это повседневная смерть.
Трудиться — значит заключить свое существо, свою душу и плоть, в круг бездвижной материи, сделать их передаточным звеном между одним и другим состоянием части этой материи, сделать их инструментом. Труженик делает свои душу и тело придатком к орудию, которым работает. Движения тела и внимание ума становятся функциями по потребности орудия, которое, в свою очередь, приспособлено к тому веществу, над которым идет работа.
Смерть и труд являются предметом не выбора, но необходимости. Мироздание не отдаст себя человеку в виде пищи и тепла, пока человек не отдаст себя мирозданию в труде. Но и смерти, и труду можно покоряться, внутренне сопротивляясь, а можно покоряться, соглашаясь с ними. Их можно принять в их обнаженной истине, а можно окутывать обманом.
Труд совершает насилие над человеческой природой. Бывает, избыток молодых сил рвется наружу, не находя применения; а бывает бессилие, когда нашей воле ценой мучительного напряжения приходится возмещать недостаток физической энергии; тысяча беспокойств, забот, затруднений, тысяча желаний, тысяча случаев, когда любопытство отвлекает нашу мысль от дела; а при этом время давит на нас почти невыносимой тяжестью.