Темнота делала собор еще больше. Казалось, ночь по-настоящему пробудила его к жизни, к его совершенно особенной жизни, и меня не удивило бы, если бы один из святых спустился со своего подеста и спросил бы нас, что мы, во имя дьявола (ах нет, скорее все же во имя Господа), в такой час здесь делаем.
«Как что? Выставляем себя на посмешище!» – думал я
