«Как стать наполненными, будто чаша до краев, – скажет о себе первая выпорхнувшая серокрылая, – наполненными и легкими, когда на душе так пусто и тяжело?»
прошел уже год, и завершена терапия, и сколько можно к этому возвращаться, и мне уже хорошо. Я плачу о чужих детях то, что не отплакала по своей маме, так же точно беззащитной перед трагической ошибкой, несмотря на возраст и независимость.
Это была самая нежная и трепетная неделя за всю тридцатипятилетнюю историю наших с мамой отношений – праздник прощания перед полугодом будничного, трудового, холодающего пути к окончательному разрыву связи.
Он отмечает переход на новую работу и не может приехать в ту ночь, когда я маюсь от зубной боли и саднящей совести под сериал «Союз серокрылых», давший мне повод оплакать свое несовершенство перед мамой и Богом.
Две самые мои ходовые фразы вполне исчерпывают роль матери в развивающей игре: «На, разберись с этим!» (если наращивает громкость нытья) и «Че жрешь?!» (если, наоборот, подозрительно притих). После года к ним прибавляется удивленное: «И как ты это достал?» Высшая в моих устах похвала успехам Самса: «Лешик, гляди, это он сам, я его не учила!»
Мама весело обещала Самсону, что, если доживет, расскажет ему, «как они тут над тобой издевались». А сама жалела, что в детстве, так уж пришлось, мало играла со мной. Из этого могло бы следовать, что как бабушка и мама она чего-то недодала.
