Оглавление

Часть 9. Колыбельная для сказочника

Глава 1

Осенью Розенвилль был известен как земля листопадов и золотых садов. Этот милый край, на чьем гербе были изображены ветви клёна, дуба и яблони, как народные символы, находился северо-восточнее королевства Грандсбурга и, несмотря нас свою протяженность, по большей части всё же располагал места для богатых ферм и усадьб. Самую большую долину усадьб, не получившую официального названия, местные величали Медовыми Яблонями: все дома, находившиеся в ней, утопали в бесчисленных яблоневых садах, а те, кто проживал здесь, после сбора урожая твердили, что яблоки их «слаще любого мёда». Однако не только этим, право, известны были Медовые Яблони; поговаривали, что где-то там, за их лесами и дикими садами, уже давно проживал великий сказочник, написавший немалое количество прекрасных произведений для детей. Он не принимал гостей, нечасто выходил к усадьбам, лишь сидел в глуши и писал сказки, тем самым только подтверждая народное мнение о том, что все розенвилльцы — скромные, по большей части замкнутые люди, высоко ценящие свой собственный покой.

Кроме того, считалось, что Розенвилль также был домом для многих писателей и поэтов, и так вышло, что все они, по своему обыкновению, лелеяли в своих романах и стихотворениях прелести местной осени и яблоневых садов. На дворе как раз стоял убаюканный колыбельною сентябрь, когда всё вокруг словно желало быть запечатлённым на картине. Если в столице Уотерберге могли стоять настоящие дворцы и замки, принадлежащие былым королям, то провинциальный город Сент-Габриэль, примостившийся на самом севере государства, являл собою всё то, что обычно приходят людям на ум, когда они слышат «Розенвилль»: скромные домики, аллеи клёнов, тихие старинные улочки, прилавки, всегда полные садовых яблок, баночек кленового сиропа и кукурузы, сельские церкви и ласково шепчущие воды реки Айне. Иногда на улицах встречались вывески с изображенными пером или чернильницей; под таковыми обычно находились дома издательств, мастерские, литературные клубы и заведения для вечеров поэзии, особенно популярные развлечения в Розенвилле: не только в столице, но и почти во всех городах, включая провинциальный Сент-Габриэль. Поэтичное здесь искусно переплеталось с приземленно-обыденным, будь то городская жизнь, текущая в единении с любовью к уютным улицам и аллеям, или деревенская жизнь, обоготворенная сельчанами за близость к природе.

Из недалёких усадьб в город приезжали повозки с урожаем, который собирали хозяева усадьб и простые, живущие за холмами фермеры и который услужливо привозили извозчики. Именно осенью, в период, воспетый поэтами, в Розенвилль приезжало много гостей, и даже в городке Сент-Габриэль в такие дни было многолюдно. Прельщало и то, что ни столицу, ни остальных городов в Розенвилле не коснулась война. Всё продолжало течь в этом краю неспешно и спокойно, как течёт мёд; недаром народная песня, исполняемая волынками и барабанами, называлась «Дом, милый дом».

Старый паровоз, со стуком съехав с холмов, проехал вниз, к станции Сент-Габриэля, и раздался сигнальный гудок. Первым с паровоза сошёл один юный картограф с чемоданом в руках. У него также имелась маленькая карта, которой он уверенно следовал, проходя из одного места в другое. Возле городских ворот его встретил старик, который согласился подвезти юношу на своей повозке к месту назначения. До Медовых Яблонь, куда он отправился, путь был всего в двадцать миль. Дорога простиралась через сжатые кукурузные и пшеничные поля, уже заставленные копнами собранного сена. Сама по себе долина, куда направлялась повозка, представляла собой большой лес, над которым сплетались ветвями два ряда огромных разросшихся яблоневых садов. Над головой был один сплошной полог из ветвей, слышно сбрасывающих периодично с себя свои переспелые яблоки наземь, а вдоль дороги среди молоденьких зелёных лесных деревьев уже вовсю багровели и золотились шумящие клёны. На пути шли сначала фермы, деревянные дома которых были похожи друг на друга, как братья: окрест них бегали выпущенные из курятника куры и пушистые цыплята, в глуби их убранных к осени садов покачивались на ветру чучела с тыквенными головами, а на ближних лугах паслись фермерские лошади, вольные и покойные; вечером батрак гнал их по склону холма обратно в конюшню, а до сей поры они ходили между солнечных лучей и, окружённые природой, довольствовались холодной водой из ручья, текущего из леса через все фермы, и лакомились ещё где-то свежими луговыми травами.

За фермами же уже простирались усадьбы, где кудахтанье кур и лошадиное фырчанье сменялись благодатной тишиной, признанной окружать только дома крайне обеспеченных и притом отрешенных господ — потому, доехав до усадьб, повозка как будто бы погрузилась в тихий и умиротворённый сон. Глаза юноши со спокойным любопытством созерцали все густые, где-то пригретые солнцем, где-то приласканные нежными тенями осенние сады, встречающиеся на пути. Феи ли ухаживали за ними, но все они выглядели так, словно таили в себе множество секретов. Усадьбы же в лучших традициях Медовых Яблонь представляли собой дорогие, не менее загадочные дома: принадлежащие, видно, отстраненным людям, они стояли вдали друг от друга, отгороженные красивыми коваными калитками, — все они прятались за деревьями, а из-за их ветвей выглядывали только крыши, присыпанные опавшими листьями.

Как только повозка доставила юного картографа к последнему дому, спрятавшемуся за всеми другими домами и вставшему прямо перед лесом, юноша встал у кованой калитки и проверил ещё раз адрес по бумажке. Удостоверившись в правильности своего пути, он взял свой чемодан и подошёл вошёл через калитку в усадьбу.

Усадьба представляла собой большой деревянный дом, выполненный в традиционном фермерском стиле, но всё ещё с некоторыми изысканными чертами, свойственные дворянскому дому. Неподалёку от самого дома стоял амбар, а позади был сад, поросший старыми развесистыми яблонями. Он уходил далеко, к лесу, и дальше уже становился диким — тропинка к нему забывалась. У дверцы калитки рос шиповник с блестящими красными ягодами, и весь дом в объятии деревьев — клёнов, дубов и осин, — казался приютным и сказочным, что немудрено: в нём уже долгие годы жил человек, связанный со сказками напрямую. Его имя знали многие, но, судя по запустелой дороге, покой его мало кто смел нарушать. Даже несмотря на то что все усадьбы стояли поодаль друг от друга, дом известного сказочника был настолько далек от них, что выглядел печальным одиночкой среди всех, как дом нелюдимого лесного чародея. Когда из дымохода выходил дым, соседские маленькие дети, бывало, верили в то, что чародей, живущий в этом доме, принялся варить в своей мастерской какое-нибудь тайное зелье.

Дорожка из опавших листьев вела прямиком к двери с изящным дверным молотком в виде кругляшка. Поднявшись на крыльцо, выложенное из досок, юноша постучал в дверь молоточком несколько раз. Из дома уже слышались неторопливые хромые шаги и чьё-то тяжёлое дыхание. Вскоре дверь распахнулась, и перед гостем появился человек, одетый в бархатный халат. Это был мужчина сорока лет со светло-каштановыми волосами, с короткой бородой и худыми, сутулыми плечами. Юноша, на которого был направлен взгляд его сонных глаз, поклонился.

— Добрый день, господин Флоуренс. Моё имя Габри Бон-Берри, я учащийся картограф из компании «Блюбелл». Бесконечно рад знакомству.

Как только Кристофер Флоуренс очнулся ото сна, он побежал отворить дверь, и тотчас же сонным глазами его принуждено было открыться. На пороге стоял картограф, которого попросил приютить у себя один хороший знакомый из Грандсбурга. К удивлению, это был совсем ещё юный картограф. Кристофер протёр ещё раз глаза. Это на самом деле был юноша. Одетый в длиннополое пальто, в шляпу, из-под которой лились его длинные волнистые волосы и падали на плечи и спину, Габри Бон-Берри — так он представился — выглядел невозмутимо и собранно. Сказочник ещё раз оглядел его.

— Картограф из Грандсбурга, значит. Я и позабыл, — куда-то в сторону проговорил он низким, тихим и слабым голосом. — Ты совсем ещё молодой. Сколько тебе?

— Шестнадцать.

— Всего-то…

— Это проблема для вас? — ввернул юноша как ни в чем не бывало. — В любом случае я не могу изменить свой возраст.

— Конечно… Всё в порядке. Пожалуйста, проходи.

Кристофер сменил усталость на гостеприимство, как только понял, что ведёт себя невежливо по отношению к гостю. Он провёл его к себе в дом и принялся всё показывать. В первую очередь он показал Габри гостиную, совмещённую с кухней. Перед камином, заставленном книгами, многие из которых имели авторство его самого, стоял диван; позади дивана — обычный деревянный стол, а позади стола была кухня с буфетом, забитым печеньем. Кристофер давно привык, что его усадьба больше походит на дородный деревенский дом, и его это никак не волновало. В стенах дома он чувствовал себя в высшей степени благостно. По крайней мере, раньше.

— Ты читал письмо, так? — продолжал он, обращаясь к Габри, всюду следующему за ним. — Я собираюсь выставлять на продажу этот дом в ближайшем будущем, так что будешь мне помогать, без этого никак. Сначала соберем весь урожай, затем начнем большую уборку в доме. Нужно разобрать хлам в амбаре, засушить яблоки и шиповник… Так, что ещё? Впрочем, хватит этого. Проходи-проходи. Не удивляйся, дома ещё не убрано. Дверь в твою комнату самая дальняя, прямо, направо. Кухня вот, бери что хочешь. Гостиная, камин… В общем, дом в твоём распоряжении.

Тянущийся из сада медвяно-осенний запах стоял во всей усадьбе, бродил по веранде и заглядывал в дом через приоткрытые, время от времени скрипуче позёвывающие ставни. Как только к Кристоферу пришёл гость, сказочник посчитал нужным всё-таки открыть окна. Тотчас же дом залился тёплым свечением от яблоневого сада и осенней листвы — веяло тихим сентябрьским духом, усталым и томным, как будто сад был девушкой, что утомилась и, прикрывшись златотканым пледом, сшитом из ветвей, решила подремать. От её вида Кристофер и сам начинал чувствовать, как его клонит в сон. Однако же Габри позади него не давал ему расслабиться.

— Благодарю вас, господин Флоуренс. Это честь для меня находиться с вами под одной кровлей, — промолвил он. Хотя лицо его осталось ровным, в глазах появился холодный, но едва заметный блеск. — Я очень люблю ваши сказки. Когда я был младше, я читал их почти каждый вечер.

— Польщён, — равнодушно ответил Кристофер. В комплиментах он теперь не нуждался и нисколько не воодушевлялся от них. — Но ты всё услышал? Не стесняйся, если что, спрашивать.

— Да. Постараюсь помочь всем, чем смогу.

Габри повесил шляпу на крючок у входа и снял своё пальто, оставшись только в рубашке. В это время Кристофер сел на диван возле камина и дрожащей рукой налил себе в бокал немного вина. Всё, что осталось на дне, было вылито, и бутылка осталась пустой. Заметив это, Кристофер тяжело вздохнул. Габри подошёл к нему.

— Господин, вам нехорошо?

— А? — Кристофер поднял голову к стоящему над его душою юному гостю. — Всё в порядке, спасибо. Ты не подумай ничего, у меня всего-навсего бессонница ночью, поэтому днём я валюсь с ног. Но это ничего. — После этих слов его уста слегка дрогнули в рассеянной улыбке.

Уже не глядя на юношу, он обошёл его стороной и встал около буфета, выискивая новую бутылку с вином. За буфетными дверцами стояли баночки с сушеными яблоками, сахар, кленовый сироп и кукурузные хлопья, уже давно никем не использованные, и несколько пакетов с овсяными печеньями, которыми давился всухомятку Кристофер, когда не было желания готовить ужин. За всем этим пряталась последняя бутылка вина — её-то он и искал. Но как только он притянул горлышко бутылки к губам, юный гость тут же вежливым жестом остановил его.

— Я не считаю это хорошей идеей, — совершенно спокойно произнёс Габри. — Утром организм крайне невосприимчив к алкогольным напиткам.

— Понимаю, — пробормотал сказочник, тем не менее вновь отпивая из бутылки. — Но что поделаешь…

Габри аккуратным движением отобрал алкоголь и поставил его на место.

— Это погубит ваше здоровье.

— И что?

— Это может привести к смерти.

— Ну и хорошо.

— В этом, напротив, нет ничего хорошего.

Кристофер ничего не ответил. Видимо, это молчание сказало больше, чем тысяча слов. Габри медленно вернул ему бутылку и посмотрел со строгостью.

— Я глубоко уважаю вас, господин Флоуренс, но вам следует быть более уважительным и ко мне тоже. Только из-за того, что я ваш гость, вы не должны вести себя так, будто меня нет. В конце концов вас никто не принуждал приглашать меня, и вы могли отказаться. Но, как видите, я здесь ввиду вашего решения, так что, пожалуйста, проявите благоразумие и откажитесь от выпивки хотя бы на время моего пребывания здесь.

Эта назидательная речь слегка образумила Кристофера. В конце концов, он должен был оставаться вежливым несмотря ни на что. Придя к этому, он понял, что повёл себя на самом деле невежественно. Кроме этого, он так же вдруг осознал, что кроме вина, стоящего в углу буфета, и яблок, коими был заполнен сад, у него ничего не было. А рядом стоял гость, который, даже по его словам, нуждался в должном приёме.

— Да, прости, — извинился Кристофер. — Мне, пожалуй, не стоит… Но погоди, перед тем, как пойдёшь по своим делам, сделай-ка для меня кое-что. Будь другом, сходи-ка ты в лавку. Она неподалёку, как через усадьбы пройдёшь, будет указатель, от него всего полмили идти. Купи муку и масло, я испеку нам что-нибудь. На вот, возьми мои деньги, — с этими словами он неловко положил на комод несколько звонких монет. — Ещё купи мне печенья, пожалуйста. Немного, на больше всё равно не хватит. Ступай.

— Но господин Флоуренс…

— Прояви благоразумие и купи, пожалуйста, всё, что я тебе сказал, — прервал его Кристофер. — В гости ведь приходят с гостинцами.

Последние его слова были не больше, чем усталая игривость. На сказанное Кристофером Габри лишь покачал головою и беспрекословно произнёс:

— С вами не поспоришь.

После этих слов он как ни в чем не бывало снял шляпу с крючка, накинул пальто и вышел из дому. Кристофер долго смотрел ему вслед. Ему думалось, его поругают за наглость, но юный гость от слова совсем не выглядел раздосадованным. Решив не мучить себя лишними размышлениями, Кристофер просто встал и ушёл к себе в спальню, в вечно тёмную комнату с затворёнными ставнями. Там, закутавшись пледом, он прилёг на кровать и вновь вернулся ко сну, от которого его недавно только разбудил пришедший гость. Непреднамеренно, даже несколько невежественно спровадив его, Кристофер погрузился в сон.

Он не помнил, когда последний раз видел счастливое сновидение. Зачастую ему вообще не снились сны — он засыпал и утопал в густой тьме, где ничто не было различимо. Спать долго у него также не выходило: почти каждые полчаса он просыпался и начинал кашлять, а заснуть во второй раз казалось намного труднее, чем в первый, из-за чего почти всегда Кристофер мучился от бессонниц. Он уже давно не помнил, каково это — крепко спать. Сколько бы вина он ни выпил, сколько бы свечей ни потушил, сколько бы ни затворил ставней и ни накинул на себя пледов, сон всё равно не мог прийти к нему. И так продолжалось уже давно; даже когда он до смерти хотел спать, он всё равно продолжал лежать на кровати и бездумно вслушиваться в тишину.

В полном одиночестве сказочник сидел ночью у полуоткрытого окна, слушал монотонный хор сверчков, шелест листьев в заросшем саду и пытался думать о чём-то хорошем, дабы лишь это склонило его к доброму сну. Он нарочно гасил все свечи, завешивал все окна и укутывался в плед с головой, окружая себя тьмой и тишиной. Но опять же, это никогда не помогало ему. В ночи его уже начали, было, посещать разного рода кошмары и страхи: как-никак за садом простирался большой лес, полный странных теней, шевелений и загадок, вызывающих волнительный трепет даже у зрелого мужчины.

Прежде Кристофер любил лес и считал его частью своего дома, но после некоторых событий прелестное «лесное королевство» превратилось в пугающий дремучий лес из страшных сказок. Днём же Кристофер не мог спать тоже. Даже затворив все ставни, он видел в полумраке своей спальни письма, раскиданные по столу, старые книги, чернильницу, бутылочки с целебными сиропами, настоями и отварами от кашля, и всё это сразу же занимало его мысли. Он не мог перестать думать о людях, которые ждут его возвращения, о сказках, недописанных им, о доме, который перестал дарить покой, а, напротив, стал только его забирать. Он долго думал, стоит ли оставаться в этом доме, и пришёл к выводу, что его нужно покинуть. Старинный, с заброшенным яблоневым садом, стоящий почти в лесу, далёкий от остальных усадьб, он бы, наверное, никому не пришёлся по нраву, но тем не менее Кристофер был готов сделать всё возможное, лишь бы проститься с ним и с бессонницей и тоской, живущими в нём.

«Осталось совсем немного, — засыпая, грезил он. — Может, я проснусь, и всё будет по-другому».

Габри вернулся совсем скоро. Очнувшись от дрёмы, Кристофер услышал тихое копошение на кухне, звон стаканов и ложек. Прокравшись к кухне, он увидел из-за угла, как его юный гость, всё обращая глаза к какому-то листу — должно быть, рецепту, — пытался что-то приготовить. Длинные волосы его были собраны в низкий хвост, рукава — закатаны, а руки — выбелены мукой. Вокруг него яйца, и целые, и разбитые; неумело порезанные яблоки; стаканы с водой и мукой и рассыпанный сахар. Тогда он увидел на кухне будто бы ребёнка, того самого, с руками, испачканными мукой, и разочарованным выражением лица. Мальчик подбежал к нему и рассыпался в жалобах: «Ничего не выходит! Я всю муку просыпал, а яблоки извалялись! Что за досада!» Тогда, слыша это, Кристофер вздыхал и шёл помогать ему с улыбкой на лице, но теперь это было не больше, чем иллюзия. Вместо мальчика на кухне стоял юный гость, и, хотя он имел совершенно иное обличие, Кристофер слегка увидел в нем того самого мальчика, у которого никак не получалось приготовить яблочный пирог. Небрежная, но невинно-трогательная картина вызвала на лице Кристофера улыбку, первую за долгое время. Он подошёл к Габри и посмотрел на плоды его усилий.

— Я подумал, вам нехорошо, поэтому хотел помочь, — объяснился Габри, опустив голову. — Рецепт яблочного пирога, который мне дали в лавке, очень странный. Я не понимаю, что значит сыпать «на глазок».

— «На глазок» написали, ну и ну, — со снисходительной усмешкой говорил Кристофер, двигая юношу. — Ничего страшного. Отойди только, а то ты мне всю кухню мукой засыплешь. Не стоило было в одиночку печь, но будь что будет. Вот и повеселил ты меня, маленький картограф!

Он уже и не замечал, как улыбался. Габри же всё ещё выглядел слегка смущённым, даже после его утешения.

— Прошу меня извинить. То, что я сделал, совсем никуда не годится?

Он виновато улыбнулся и нагнулся, чтобы заглянуть в глаза господину Флоуренсу. Кристофер решил над ним сжалиться: хоть и повсюду лежали рассыпанные мука и сахар, в виде юноше угадывалась надежда, которую не хотелось бы порочить, поэтому, покачав головою, сказочник только вздохнул.

— Всё ещё можно исправить. Тебя научить?

Габри кивнул.

— Да, пожалуйста, — с покорностью судьбе ответил он.

В ходе всей готовки Габри с молчаливой выдержкой слушал Кристофера и повторял за ним в точности так, как тот показывал. Сначала он смазал противень маслом, затем ему было наказано смешивать в блюдце яйца с сахаром и мукой. После этого Кристофер выложил порезанные яблоки на противень — дольку за долькой, — а затем залил всё это тестом. Вдвоём с юным гостем они готовили медленно, и пока пирог запекался в духовке, уже постепенно смеркалось за окном и в саду поднимался вечерний туман.

Пока Кристофер готовил тарелки и чашки, Габри отошёл.

— Вы, кажется, мёрзнете, — вдруг сказал он и обратил внимание на камин. — Может, разожжём камин?

Кристофер пожал плечами. Как только заслонка затворилась, треск поленьев притих. По дозволению господина Флоуренса Габри зажёг свечи во всём доме — теперь, когда гостиная залилась томным светом, стало теплее. Присутствие кого-то ещё даже, казалось, слегка смазало струны души Кристофера, чувства смягчились, и даже дрожь, казалось, наконец усмирилась. Вместе с Габри Бон-Берри сказочник сел за стол. В серединке стола остывал горячий яблочный пирог.

— Господин Флоуренс, вы не хотите кое-что попробовать?

Габри аккуратно поднёс к нему бокал, наполненный горячим багряным напитком, пахнущим чем-то сладким и пряным. Кристофер, не отвечая, молча взял бокал и отпил немного того, что в нём было.

— Это…

— Глинтвейн, — ответил Габри, и Кристофер слегка поперхнулся. — Вы говорили, у вас бессонница. Я подумал, пить обычное вино для вас может быть вредным, а в этом виде его даже советуется пить перед сном. Меня этому научили в Стейнхельме. Скажите, вам не понравилось?

— То же самое вино. Но спасибо, что согрел его для меня.

— Надеюсь, вам будет хорошо спаться. А пока угощайтесь. Я пойду, поскольку меня ждёт работа картографа.

После этого Габри взял подсвечник и ушёл к себе в комнату, а на столе возле сказочника так и остался стоять приготовленный им глинтвейн с корицей. Огонь в камине продолжал умиротворённо бормотать, а Кристофер всё глубже погружался в свои мысли.

«Ты напоил меня, накормил и согрел… Ты так поступаешь, только потому что я твой любимый писатель?» — думал он, допивая напиток и заглядывая в окно, где под тенями, чуть-чуть колыхаясь и похрустывая, сопели ветви и листья, и все сады уже были укутаны полутьмой. В тишине ему на ум, как обычно, приходило всякое, но вдыхая приятный аромат, он продолжал, почти отрекаясь от тяжких дум, вполне безмятежно и блаженно наслаждаться пирогом и пряным вином, запахи которых уже растеклись по кухне и гостиной. Яблочная начинка таяла во рту, чувствовалось сладкое тёплое тесто, и даже несмотря на то, что вкус был не совсем таким, как раньше, обычный, казалось бы, ужин прошёл в необычайном покое. Закончив, Кристофер оставил одну свечу в кухне и ушёл к себе спать. В этот раз он ворочался всего немного. Вскоре же он смог даже немного подремать.

Следующие дни проходили по одному распорядку: утром картограф покидал усадьбу, уходя «на чертежи», а возвращался в полдень, после чего вновь уходил до вечера. Кристофер не успевал следить за появлением на его столе новых карт и зарисовок. Этот юноша трудился совершенно безмолвно и безропотно, во всём старался помогать по дому и иногда, когда выдавалась свободная минутка, уходил в сад или ближайший лес. Там он не делал чертежей — там он одиноко и очарованно беспутствовал.

Как и всегда в Розенвилле, это была ясная, спокойная, тёплая осень, со всеми её медленными листопадами, яблоками, багровыми клёнами, смолой и отцветающими садами. Птицы, перелетая с веточки на веточку, тихо пели в глуби сада позади дома Кристофера; их пение перемешивалось с голосами сыплющихся наземь самих яблок, переспелых, уже считавшихся в местных усадьбах «медовыми» с их душистой мякотью и тонкой, мягкой кожурой. Раньше Кристофер собирал яблоки и отправлял их в город на повозке, возящую урожай к лавкам в Сент-Габриэле, но теперь, когда его самочувствие привнесло ему в жизнь много лености, сонливости и слабости, он перестал совсем выходить к остальным усадьбам, да и соседи очень редко приходили к нему домой, только когда надо было что-то позаимствовать из амбара. В конце концов дом Кристофера стоял возле самого леса и был спрятан деревьями, как чем-то волшебно-оберегающим, и потому всем, кто обитал в Медовых Яблонях, было неудобно подходить ближе к этой таинственной усадьбе с заброшенным садом и скрипучей калиткой, ведь здесь жил кто-то, кто недовольствовался всякий раз, когда его покой был нарушен. Хотя, справедливости ради, он не всегда был таким, этот господин Флоуренс.

Сидя у окна, он утомленно глядел в сторону леса. Там, одетый в пальто и шляпу, гулял в одиночку Габри, и не раз Кристофер видел ту мягкую, загадочную улыбку на его лице, что делало его похожим совершенно на другого человека. Когда он трогал кору деревьев, когда шуршал листьями под ногами и поднимал голову, чтобы увидеть, насколько высоки дубы и буки, его уст касалась тайная улыбка, глядя на которую Кристофер и сам начинал слабо улыбаться. Он снова вспоминал… вспоминал, как по этим тропинкам ходил всё тот же мальчик, весёлый и мечтательный, очарованный каждым узором коры, каждым листиком и каждым встречаемом на пути пеньком, и, вспоминая об этом, Кристофер уже прекращал улыбаться. Всё больше лес, каждый день дремуче смотрящий в его окна, казался ему пугающим местом. Если раньше это было частью его дома, то теперь лес — это дом несчастного духа.

С Габри Кристофер разговаривал нечасто. Сам по себе юноша не был особо словоохотливым, но, если вдруг они встречались на кухне или в гостиной, он мог вежливо справиться о самочувствии хозяина, спросить его насчёт Сент-Габриеля или предложить ему что-нибудь на ужин. Благодаря господину Флоуренсу, Габри узнавал много нового о городе: всё, что нужно, он записывал себе на бумажку и всегда слушал сосредоточенно, словно важную лекцию. Кристофер не мог понять, почему столь юный мальчик уже в одиночку занимался картографией, но, казалось, он отлично с этим справлялся. Несмотря на его сдержанное поведение, он вёл себя как джентльмен в гостях у сказочника и был очень любезен, когда предлагал свою помощь, и послушно делал то, о чём его просили. Хотя иногда его любезность содержала в себе холодное назидание, как, например, в тот день, когда он был вынужден заставить Кристофера выйти в сад.

— Сегодня я пришёл пораньше, чтобы помочь вам с частью урожая, — осведомил Габри сказочника, зайдя в его спальню. — Я взял в амбаре корзинки для яблок и стремянку. Господин Флоуренс?

Меньше всего Кристоферу хотелось выходить из своей маленькой комнатки. Склоняясь над книгой, попивая остатки вина, он отвечал юноше устало:

— Прости, что снова так говорю, но… давай сам. Сегодня у меня нет никакого желания выбираться из своей берлоги.

— Нет, — тогда отрезал Габри. — Вам нужно выйти из дома. Напиваясь вина, вы только усугубите своё нынешнее положение, а потому, прошу вас, наденьте свитер потеплее и выходите ко мне в сад. Давайте будем собирать урожай вместе. Я всё-таки не ваш слуга.

Ровное, выдержанное сообщение юноши Кристофер прослушал удивленно. Как плененный, он подчинился чарам и уже медленно натягивал на себя вязаный свитер. В тот момент ему вдруг показалось, что его попросили принять у себя Габри, дабы тот перевоспитал его. Он, впрочем, вполне мог бы это сделать. Он спокойно говорил хозяину о своих чувствах касательно его поведения и всегда предлагал помощь. Словно по шестому чувству Габри приходил к Кристоферу, когда тот тайком пытался напоить себя вином, и просил его остановиться.

— Я ваш гость, господин Флоуренс, — тогда повторял он. — Я готов помогать вам со всем, что вы скажете, но я не могу каждый день выполнять все ваши поручения в одиночку, пока вы просто пьёте. Я соберу вам яблоки и принесу вам чай, но в таком случае вы должны собраться и привести себя в порядок. Или мне лучше оставить вас в покое? Я могу уехать, если досаждаю вам своим присутствием. Как бы то ни было, вы здесь принимаете решение.

Кристофер не мог оспорить сказанное Габри. Воистину, гораздо проще уже казалось просто согласиться со всем, нежели воспротивиться против благожелательного, но устрашающе прямодушного в своих намерениях гостя. Кроме того, Кристофер очень боялся, что обидит Томаса Бруфорда, если выставит его картографа из дома, поэтому искренне извинился перед юношей и пообещал исправиться в своём отношении к нему.

Они стали собирать яблоки в саду вместе. Впервые Кристофер вышел из дома надолго: обычно ему хватало нескольких мгновений, чтобы сразу же захотеть вернуться в свою тёплую постель, а теперь, под внимательным взором Габри Бон-Берри, он чувствовал, что поведёт себя невоспитанно, если снова уйдёт к себе. В тот день, пока они вместе собирали яблоки в душистом, но запутанном и заросшем саду, Кристофер знакомился со своим юным гостем поближе. Вдвоём они вели неспешную, вежливую беседу, которая напоминала собою то, как люди заходят в тёмный лес с одним лишь тускло горящим фонариком и, освещая себе путь, медленно находят в очертаниях ветвей что-то знакомое, что-то понятное и объяснимое. Точно так же Кристофер понял, что душа Габри вовсе не была такой многосложной, какой казалась вначале. У каждого же могли быть свои секреты… и всё же он так же обучался в школе, читал книги и занимался своим делом, как и все люди. Но ему было всего шестнадцать. Вопреки некоторым особенностям характера, он многим напоминал обычного подростка.

В один из дней Габри случайно нашёл где-то в гостиной странно подвешенный ключик с подписью «кладовка сказок». С этой находкой он подошёл к Кристоферу, сидящему у камина.

— Извините, могу я спросить, что это? — сказал он и показал ключик. Сказочник прищурился; вдруг от его лица отлила кровь. Это был тот самый ключ. Воспоминания мгновенно оковали его и глубоко смутили.

— Ключ от дома на дереве, — ответил он, уже отведя взгляд в сторону. — Когда-то давно в лесу я построил на старом древе небольшой домик, и он до сих пор там стоит.

— А то, что написано здесь, это его название?

— Да, «кладовка сказок». Раньше я хранил там свои черновики, когда им уже не хватало места в доме. Я, знаешь, уже давно туда не ходил, поэтому там, наверное, уже всё одряхлело, да и помимо черновиков, там полным-полно разных безделушек. Вот думаю, может, пора этот домик снести, чтоб не обвалился. Ну а, впрочем, хочешь, сходим туда?

— А можно?

Кристофер грустно улыбнулся и сказал, что они сходят туда в полдень. Хотя на самом деле в одиночку он туда уже давно не ходил, а потому это место, как он и предвосхищал, уже давно обветшало. Домик на дереве, укрытый густой осенней листвой, был пристроен к одному из самых старых и величественных древ. К нему вела тропинка, вдоль которой рос клён, а дикие яблони словно остерегали её, как великаны из сказок. Вся «кладовка» была, само собой, из древесины, а подняться к ней помогала кривоватая лесенка, прибитая к толстой коре. Габри ловко забрался по ней и попал вовнутрь. За ним еле-еле карабкался Кристофер. Юноша протянул ему руку, и вот они уже вдвоём стояли на хлипком крыльце домика на дереве.

— Разве ты не хотел поглядеть на неё издалека? — с намёком спрашивал Кристофер, цепляясь за заборчик. — Ох, не ушибись там!

Продолжая пыхтеть, сказочник, который был вчетверо старше этого домика на дереве, проковылял вглубь и наконец осмотрел изнутри место, где уже давно не был. Всё, как и предполагалась, имело обветшалый вид. Всё дико и нетронуто: стопки черновиков, сухие венки из кленовых листьев и большое количество баночек с застывшей смолой. Укрытый желудями пол скрипел, но выглядел всё равно довольно прочным даже для своих лет. Везде были прикреплены какие-то записки и бумаги, на них — слова, написанные детским почерком. В одночасье Габри спросил, кто писал все эти записки, и Кристофер не мог ничего ответить. Он скорбно молчал, лицезря их. Вскоре же он тихо сказал: «Пошли домой», и Габри повиновался. Вернувшись домой, Кристофер больше не мог думать ни о чём другом. Запах старой древесины и засохших бумаг, скрип шатких досок неприятно отзывались в его груди.

Со временем привыкать к юному гостю становилось всё проще. Габри имел свой собственный распорядок дня, а потому ждать его всю ночь или будить по утрам не приходилось. Он вставал рано, ложился рано, а в перерывах между сном либо уходил из дома, либо трудился тихонько в своей комнате. Иногда вечером Кристофер заходил к нему. Габри учтиво рассказывал ему про картографию, своего мастера и людей, которых он повстречал во время своего путешествия; Кристофер слушал всё это с удовольствием. Иногда они с Габри продолжали беседу уже в саду или лесу. Хоть сказочник прежде вовсе не горел желанием выходить из дома, он не долго колебался перед тем, как пойти гулять. С ним всё равно был Габри, чья речь была проста и содержательна и чьи глаза глядели на всё с чутким интересом. Его взгляд, направленный на деревья, пеньки, дупла, жёлуди, его искренне заинтересованный взгляд удивлял Кристофера, и вот он уже думал: может быть, в этом дремучем лесу и нет ничего такого? Да и на самом деле разве это может пугать? Наоборот, этим можно только восхищаться.

Раньше Кристофер понимал это без всяких домыслов. Ищущий вдохновения, он всегда уходил бродить вокруг усадьбы или по Медовым Яблоням: дружелюбные сахарные клёны приветствовали его, яблони угощали плодами, соседи жали ему руку, листья шептали ему что-то на ушко. Сидя где-нибудь на пеньке или даже у себя на веранде, откуда открывался вид на лес, он сочинял сказки и был счастлив делать это каждый день. К тому же, он занимался этим не только для себя: именно желание донести своё воодушевление до других и покровительствовало им, пока перо в его руке свободно шагало по листу и писало истории. Во всём Кристофер видел что-то сокровенное и загадочное, даже в большом старом дубе, который впоследствии стал в его сказках Древом желаний, и даже в огоньках светлячков, чей свет напоминал ему сиянье фей. Прошла череда несчастный событий, и вот он совсем забыл, что такое сказочное вдохновение. Тропинка к лесу заросла крапивой, а само «лесное королевство» стало для него сплошным приютом кошмаров. Гуляя вместе с Габри по давно забытому пути, Кристофер вновь возвращался к былому — вот почему каждый вечер он теперь приглашал картографа пройтись с ним по саду или лесу. Габри же ещё ни разу ему в этом не отказывал.

Одним сонным солнечным днём Кристофер вышел на веранду, устланную лёгким покровом опавших листьев, и увидел Габри, сидящего за столом и пишущего письма своей перьевой ручкой. Рядом с письмами лежала его собственная восковая печать с гравировкой «Блюбелл», а в некоторых конвертах уже дожидались отправки готовые чертежи. Тем не менее, несмотря на то, что письма, очевидно, являли собою формальность, на лице Габри почему-то покоилась лёгкая улыбка. Кристофер редко видел, чтобы Габри улыбался — в основном он делал это только в лесу, когда один бродил по нему, как заблудшая душа, но и тогда улыбку свою он показывал только деревьям. Теперь же он улыбался без таинства. В глазах его Кристофер увидел приятный блеск — обычно с таким блеском люди писали письма о чём-то крайне волнующем.

— Случилось что-то хорошее? — спросил Кристофер, чем отвлёк Габри от письма. — Нечасто на твоём лице можно увидеть улыбку.

— Ничего особо примечательного не случилось, — ответил Габри, тем не менее всё ещё слабо улыбаясь. — Пишу своему мастеру о Медовых Яблонях. Пишу, как здесь красиво.

— Да? И что же здесь такого красивого?

— Всё. На самом деле я впервые встречаю такую осень. Прежде слушая о ней рассказы, я не думал, что осенняя пора может быть настолько прекрасной. На севере осени почти что не было, а весь прошлый год в Кармоди я провёл за школьными заданиями, мне так и не удалось увидеть осенних картин, по крайней мере таких же, как здесь. Вы ведь каждый год видите такую осень? Все сентябри в Розенвилле такие?

— Мм, да, наверное, — растерянно ответил Кристофер, помяв шею. — Я особо и не примечаю уже. Больше думаю о переезде.

— Вы переезжаете, потому что вам здесь больше не нравится?

— Нет, дело не в этом.

— Тогда в чём?

Кристофер глубоко вздохнул.

— Положим, наскучило мне сидеть в затворниках, прозябая вдали от городов и других усадьб, — ответил он. — Надоела мне деревенская жизнь. Что мне здесь доживать в одиночку? Я устал слушать перед сном монотонный хор сверчков, устал просыпаться от всякого шелеста, вставать в самую рань, чтобы сходить в лавку за сиропом, и ты не поверишь, как я устал писать сказки, более ни в чём не находя довольства. Хотя и сказки мне уже претят… здесь их больше не попишешь. Здесь всё уныло, и скучно, и одиноко. Как с таким настроением здесь жить? Только каждый день мучиться.

— Правда? — спросил Габри и поднял глаза. Этот его взгляд заглядывал куда-то глубоко-глубоко внутрь Кристофера. — Это действительно нехорошо. Но вас не за что осудить: действовать вопреки настроению может быть губительным. Я понимаю и не смею уговаривать вас остаться. Но даже так тому, кто купит у вас этот дом, я думаю, очень повезёт.

Он сказал это и снова вернулся к своему письму.

Кристофер, заметив в лице Габри искреннее сочувствие — даже в его последних словах, отдающих смирением, — впал вновь в глубокие раздумья. Вспоминая то, как этот юноша, всем напоминающий ему одного сказочного героя, ходил по садам, собирая яблоки в корзинку, сотворённую из подола своего пальто, и с любопытством глядел по сторонам, пока ноги вели его вдоль леса, сказочник не мог отделаться от мысли, что он совершает ошибку и что, когда он навсегда уедет отсюда, продав усадьбу невесть кому, это будет считаться настоящим предательством с его стороны.

Глава 2

В иной день Кристофер вновь прогуливался с Габри по лесу. Знакомые места навеивали ему приятные воспоминания, о которых он сказывал картографу, как о чём-то далёком, но прекрасном. «Порой кажется, что лес спит… — говорил он ему. — Это такое странное чувство, будто являешься к кому-то в сновидении». Вечерело, лес заливался тёплым полумраком и где-то неподалёку глухо укала сова. Кристофер взял с собой масляный фонарь: тусклое свечение его мягко падало на тропинку, на листья и политые смолой еловые кроны. Уже можно было услышать монотонный хор сверчков, но теперь это почему-то уже не досадовало Кристофера. Рядом с Габри он без какой-либо причины всегда забывал обо всех досадах и проникал в глубину вещей, которые, как он думал, уже давно перестали волновать его сердце. Вместе с Габри он в первый раз после долго времени вновь вошёл в обитель тёмной магии, в старый заколдованный лес, и услышал среди древесных жителей его томное дыхание. Габри же всегда внимал словам господина Флоуренса, именно поэтому шёл он так осторожно, словно попирал святую землю и старался не разбудить лес, погружённый в дрёму.

— Знаете, если бы я был крошечным созданием вроде феи, — тихо говорил он, идя вперед и глядя себе под ноги, — я бы хотел сделать себе дом из листьев и веток и украсить его опавшими желудями. Если бы я умел уменьшать свой рост благодаря какому-нибудь заклинанию, я бы иногда делал себя маленьким нарочно, чтобы провести день где-нибудь в лесу среди листьев и больших деревьев. Меня бы никто не видел, и я бы жил спокойно. Может быть, одного яблока хватило бы мне на целый месяц, а одной соты мне хватило бы, чтобы запастись мёдом на долгие годы вперёд. Ещё я бы сделал себе дом внутри белого гриба. Там бы я хранил ягоды, семена, листья мяты. Это было бы моей кладовкой. Но даже так, думаю, этого недостаточно для спокойной жизни. В первую очередь нужно подружиться со светлячками, чтобы они по вечерам освещали мне путь к дому, когда будет темно. Или нужно добыть где-то воска и найти спички, чтобы соорудить свечу. Где-нибудь в тайном месте я бы сделал из деревянных частей себе письменный стол и на нём стал бы писать письмо феям. Я писал бы чернилами на большом осиновом листе своё послание: «Спасибо, что пустили в свой лес. Я вам очень благодарен. Спасибо, что позволили мне пользоваться дарами вашего дома, я замечательно провёл время. Но, увы, мне пора возвращаться в человеческий мир. Скоро я снова стану великаном для вас, но однажды я ещё приду к вам в гости».

Кристофер шёл за Габри и удивлялся, а вместе с тем и умилялся его словам.

— А если бы в лес, где ты гостил, однажды пришли бы люди? — поинтересовался он.

— Тогда бы я спрятался в дупле и переждал, как это делают феи и светлячки. Нельзя, чтобы люди меня заметили. Люди бывают несправедливы к тем, кто меньше их; они нас не понимают.

После этих слов сказочник даже засмеялся, ведь точно так же, пожалуй, ответил бы и настоящий Себастьян!

Вот они подошли к большому старому дубу и ступили под сень его ветвей, в уютную тень. Вечерний листопад шёл медленно: золотистые и побагровевшие листья лениво плавали по воздуху, после падали под ноги и бережно накрывали собою прохладную землю. Великое таинственное древо было в этом лесу подобием старейшины, мудреца. Пройдя ближе, Кристофер случайно пригляделся к его коре, извилистой и странной, и тотчас же она напомнила ему дверцу, а мысли его сразу же околдовались идеей, точно через эту дубовую дверцу можно пройти на изнанку леса и увидеть всех спрятанных в нём фей, духов, всех волшебных, дружелюбных созданий тайного лесного королевства. В саду души Кристофера всё вдруг заплодоносило. Он обернулся — великое древо, очевидно, сторожило два клёна. Они шептались, рассказывая друг другу секреты. Обычные люди слышали лишь шелест их листьев, тогда как клены передают друг другу тайны и делятся мыслями, сплетнями. Только осенью иногда можно было услышать, как они говорят друг другу, сколь красива и нарядна теперь их листва. Кристофер прислушивался к ним, и, казалось, действительно слышал, о чём они говорят.

Вид дуба и его послушных дворецких-клёнов вдруг совсем зачаровал сказочника, видевшего всё это уже далеко не в первый раз. Что-то, о чём он раньше мало задумывался, но о чём, вероятно, ему мог бы напомнить дух, если бы на самом деле мог говорить, нежданно тронуло его душу. Теперь он, одарённый вдохновением, думал только об одном…

— Заколдованное лесное королевство, — произнёс он вслух и осмотрелся. Ему сразу показалось, что лес шепчет. Деревья его, окутанные тенью, пересуживались, а феи прятались от людских взоров за их ветвями и в глубоких затенённых дуплах. Посреди всего этого стояло могучее древо. На него Кристофер смотрел так, будто то было лишь частью картины, автор которой он сам. — То, что ты видишь, — это тайное Древо желаний. В далёком прошлом, люди слышали об этом месте из уст кого-то, кто был в их жизни. Что ж, а теперь моя очередь поведать тебе о нём, если ты готов слушать.

Он поглядел на Габри с ожиданием ответа. Тот смотрел на сказочника спокойными, но заинтересованными глазами, и слушал его так, как слушают обычно о чём-то поистине сокровенном. С таким взглядом обычно дети слушали сказку в ночи.

— Дело в том, — продолжал Кристофер, — что этот лес хранит один секрет… Он скрывает тайное Древо желаний, и, говорят, если преподнести этому Древу дар, оно исполнит любое твоё пожелание. Многие люди слышали об этой истории на протяжении сотен лет, однако лишь немногим на самом деле удалось испытать всё это на себе. И вот теперь ты гость леса, оберегаемого феями, у тебя есть возможность узнать: правдива ли эта история или же является всего-навсего очередной небылицей. Ты ведь не боишься, что Древо тебя обманет и заставит заблудиться в лесу?

Габри подошёл к дубу и прислонился ладонью к его крепкой коре.

— Я не заблужусь. Феи, которые оберегают этот лес от злых созданий, думаю, покажут мне дорогу домой. Да и к тому же, люди, уже побывавшие здесь, смогли же отсюда выйти. Лес показал им тропинку и осветил путь. Так?

— Всё так. Те немногие люди, которым посчастливилось оказаться в этом лесу, хотели донести своё послание до тех, кто слышит об этой истории в наши дни: «Дабы не заплутать, ищите два низких деревца с изящными листьями где-то в глуби заколдованного леса. Эти деревья стерегут старейшину их лесного королевства — великое Древо желаний, оно же открывает дверцу в другой мир, где нам, людям большим, высоким и серьёзным — не место. Но Древо неспроста зовётся мудрейшим во всём лесу. Сделав ему подношение, вы получите право на исполнение желания. Заблудившись, подойдите к Древу, и оно не только покажет вам путь домой, но и пошлёт своих верных светлячков освещать вам дорогу». Смотри, видишь, два клёна стоят рядышком? Тебе не кажется это странным, что они стоят именно здесь, возле такого большого дуба?

— Неужели это значит, что мы действительно пришли к великому Древу желаний? — спросил Габри и даже подивился. А потом опустил голову. — Жаль, что у меня нет с собой подарка для него… у меня на самом деле есть желание, которое я хотел бы, чтобы исполнилось.

— Скажи мне, — попросил сказочник. — Может, я смогу передать его?

— Так не пойдёт, — ответил со всей серьезностью Габри. — Это желание связано с вами. Будет невежливо просить вас о такой услуге.

Больше он ничего не сказал и этим только здорово заинтриговал Кристофера и заставил было его вспомнить о давних желаниях кого-то, кто когда-то был незаменимой частью его жизни.

Он вспомнил, как кто-то, кто ныне спал вечным сном, когда-то сидел под раскидистым дубом и судорожно водил рукой по земле, усыпанной листьями, чтобы найти своё выдуманное сокровище — золотой жёлудь. Отбрасывая обычные, кто-то всё искал и искал, а его желание найти клад подкрепляла вера в то, что в стволе большого лесного дуба на самом деле есть дверца в таинственное королевство фей и что королева Корделия обязательно позволит ему забрать жёлудь с собой, что подарит ему долгожданное исцеление. Кто-то когда-то невинно и решительно верил в это — но не получил ничего. После этого Кристофер забыл, каково это, верить в чудо или чары, если всё в мире решается далеко не тем, какой подарок тебе преподнесёт королева фей. И тем не менее, бродя с Габри Бон-Берри по тёмному лесу, он исполнялся всего самого прекрасного и трепетного, исполнялся старыми добрыми чувствами, трогающими сердце любого вдохновлённого человека, и даже мысли о прошлом, не смея тревожить его наконец-то появившееся чувство упоения, растворялись в полумраке, что растекался по лесу, подобно чернилам, и окутывал кроны и листву таинственными тенями.

Кристофер и Габри забрались в домик на дереве — в «кладовку сказок», где гостили всего неделю назад. На сей раз чувства были иными: тёплыми, глубокими, благодаря ним Кристофер не думал о том, насколько хлипкий может быть пол в домике на дереве, он только упоенно блаженствовал, вдыхая аромат дерева. Ему так понравилось слушать шёпоты леса, что он откинулся на спину и поглядел в бездонное небо, овеянное вечерними туманами. Габри последовал за ним и так же лёг навзничь. Кристофер почувствовал себя озорным мальчишкой, сбежавшим из дома, чтобы провести ночь таинства и очарования в домике на дереве. Он расплылся в улыбке. Сказка его продолжалась в темноте.

— Из заметок однажды побывавших здесь людей: «Что ж, и вот вы провели чудесный день в этом заколдованном лесу. Теперь вы можете провести здесь и ночь! Ищите местечко на большом дереве, устройтесь поудобнее и отдохните под баюкающие перезвоны ветра и шёпоты засыпающего леса. Хороших снов вам, лежащие на ложе под большим древним загадочным деревом, укрывающим вас от дождя глубоко в заколдованном лесу, вдали от суматохи, в приюте скромных лесных фей».

Габри, по-видимому, почувствовав то же самое, что и почувствовал Кристофер, улыбнулся.

— Надеюсь, лес не потревожит нас.

— О нет. Мы будем спать спокойно. Да сохранят феи наш сон!

— Да сохранят феи наш сон, — повторил Габри и прикрыл глаза.

Сказочник уснул с детской улыбкой на лице.

Забавно, какими приятными могут быть маленькие мгновенья, когда ты не задумываешься о том, как это повлияет на тебя.

Наступила суббота. В этот день Габри остался дома, чтобы привести в порядок свои чертежи. Кристофер думал, этот юный картограф делает слишком много в одиночку, а потому, должно быть, вставать ни свет ни заря и приходить под вечер не приносит ему много радости. Верно полагать, быть картографом очень утомительно. Вспоминая прошлое приключение в лесу, разговор с Древом желаний, сон в королевстве фей, Кристофер посчитал нужным отблагодарить Габри. Для этого он встал пораньше и сразу же пошёл на кухню, побуждаемый желанием чем-нибудь порадовать своего гостя.

После долгой тёмной ночи осенний день зачарованно переливался и сверкал, как смола на солнечном свету. С кухни как раз открывался прекраснейший вид на Медовые Яблони. Окна с одной стороны были отворены в отцветающий сад, с другой — на веранду, а с неё виделись уже позолоченный лес и холмы, укрытые тенями облаков. С усталой улыбкой глядя на леса и спрятанные в густых порослях усадьбы, Кристофер спокойно хозяйничал на залитой солнцем кухне. Хорошая погода сошлась в единении с хорошим расположением духа; пока Габри корпел над своими чертежами у себя, Кристофер готовил на огне блинчики, а на столе пока настаивалось тесто для пирога. Когда Габри пришёл на кухню, Кристофер уже подал ему сладкий завтрак, политый кленовым сиропом и с кусочком сливочного масла на верхушке. От юноши он услышал то, что и ожидал: «Господин Флоуренс… это мне? Большое спасибо». Довольный, Кристофер сел напротив него за стол, налив себе чашку крепкого чая, и стал с любопытством наблюдать за тем, как Габри впервые пробует приготовленные им блинчики. Он аккуратно вкушал их, и в глазах его, что были намного выразительнее его самого, сверкало приятное сказочнику удовольствие.

— Очень вкусно, господин Флоуренс, — после одной отведанной дольки уже поспешил сказать Габри. — Ещё раз спасибо.

— Угощайся, — пригретый благодарностью, ответил Кристофер. — На обед запеку овощи с фасолью и приготовлю штрудель.

Сидя с Габри за одним столом, он попивал свой чай и беседовал с гостем непринуждённо и умиротворенно, испытывая то самое невесомое блаженство, которое испытывают люди поутру после хорошего ночного сна. Хоть он и проводил последнее время во тьме и укутавшись во сто одеял, на самом деле он грезил о том, чтобы нашёлся наконец человек, с которым они вместе смогли бы по-домашнему сидеть на кухне — в месте, где едва заметно и по необъяснимым причинам подпитывались его душевные силы. Он был безмерно рад проводить с Габри вечер сказочных приключений в лесу, собирать с ним яблоки в саду и разговаривать в гостиной у камина. Но самая большая отдушина для него была, когда он мог беспечно сидеть с ним на кухне и просто завтракать, пока горит огонёк в печи и блаженствует за приоткрытым окном чудесная, потворствующая осень.

После бесед с Габри Кристофер вспомнил о яблочном пироге и вернулся к его приготовлению — тесто уже настоялось и было готово для начинки. Во время готовки, как только стало душно от непосредственной близости с огнём, Кристофер отряхнул руки от муки и, наказав Габри пока следить за пирогом в духовке, вышел на веранду проветриться. Едва он вышел, сразу же всё зашуршало опавшими листьями: они все шелестели, подгоняемые ветерком, и усыпали собою ступени, стол и стулья на веранде. Кристофер присел на пороге и глубоко вздохнул, наполнив грудь ароматом сентября.

«Что за день, — думал он. — И так странно, и так хорошо на душе. Что же я такого сделал? Вроде ничего особенного, а ощущение, как будто от глубокой спячки разбудили».

Настала последняя неделя для Габри. Он собирался покидать Медовые Яблони как раз за несколько дней до предполагаемого выставления усадьбы на продажу. Вместе с Кристофером они принялись убирать весь дом. В полдень, когда с холмов пришёл тёплый ветер, они начали подметать полы и облагораживать вид гостиной, доводя его едва ли не до совершенства. Для удобства Габри убрал свои длинные волосы назад, обвязав их, а вместо своей привычной рубашки надел кофту, найденную Кристофером в глубине своего сундука. В этом обличие он прекрасно справлялся с уборкой: протирал пыль с полок, аккуратно перекладывал вещи в сундук, зашивал простыни, пледы и убирал воск с подсвечников. За несколько дней он скосил заросли в саду, чтобы в нём проще было собирать яблоки, а после набрал целую корзину ягод шиповника, растущего у калитки, и засушил его. Кристофер не успел и опомниться, как большая часть дела уже была выполнена сноровистым юным картографом. Всё, что сказочник успел со своей стороны, это только собрать три корзинки яблок для продажи: он собирался продать часть урожая перед тем, как продать усадьбу.

Возвращаясь с сада, он видел, как Габри мирно подметал веранду. Он был таким же, как и обычно: тихим, старательным и спокойным. Но на сей раз что-то в нём было иное… что-то, что заставила Кристофера заглядеться на него, как на что-то необычное.

— Что ты делаешь? — вдруг спросил Кристофер, подойдя к юноше ближе.

— Убираю веранду, — без подозрения ответил тот. — Буду повторять это каждый день, чтобы к последнему дню не накопилось много опавших листьев. Что-то не так, господин Флоуренс?

Кристофер ещё раз вгляделся в него, и что-то тяжелое легло на его грудь. Ему на секунду показалось, что это был не Габри, а кое-кто другой.

— Нет, ты просто очень… — Он замялся, вдруг будто потеряв дар речи, но Габри слабо улыбнулся ему и тем понудил его, было, смягчиться.

— Знаю. Когда я обвязываю волосы, мне часто говорят, что я становлюсь похожим на Баса из сказки «Дух лесных фей». Вам, должно быть, виднее, ведь вы создатель этой истории. Но я сам никогда этого не замечал. Что скажете? Правда ли я так похож на него?

Перед Кристофером вдруг показался мальчик. Его светлые волосы были обвязаны снизу, его глаза, полные смеха, отливали карим цветом, а сам он был одет в тёмно-коричневую кофточку. Мальчик сиял шутливой улыбкой. «Ой, видел бы ты своё лицо!» — сказал он голосом, и голос этот растворился во сне. Кристофер встрепенулся и вернулся к миру, далёкому от сказки.

— Да, правда похож, — ответил он. — Но… нам пора. Пошли на чердак, нам давно пора убраться там.

— Сию минуту.

Подметя последние листья, Габри отнёс веник обратно в амбар и вместе с Кристофером поднялся по скрипучей деревянной лестнице на чердак.

Там, наверху, сказочник распахнул окна настежь, и вовнутрь влилось солнце, окрасившее стены и пыльный пол медовым цветом. Пока Габри разбирал коробки, Кристофер осматривал всё, что долгое время хранилось на чердаке. Все эти вещи, будь то сувениры, часы с кукушкой, сундуки или старые канделябры, — всё было словно покрыто волшебной пыльцой, дарящей забвение. Были на чердаке и детские игрушки — карусель, бубенцы, даже осталось несколько погремушек. Всё это нещадно покрыла собою пыль, а ведь когда-то большинство этих предметов имели своё место в гостиной или в спальне мальчика. Ничего, кроме грустной улыбки, в Кристофере это не вызывало. Решив, что пора на самом деле избавиться от этих вещиц, он успокоился и унёс часть старья вниз, и в тот момент, когда он наконец снял с себя тяжесть, с чердака послышалась мелодия, знакомая до боли… Мелодия из музыкальной шкатулки. На этот звук Кристофер бросился без промедлений. Скоро поднявшись по лестнице, он увидел фигурку феи, танцующую под пение милой колыбельной из шкатулки. Габри Бон-Берри держал коробочку в руках и осматривал её, пока с грустным треском разносилась по дому мелодия.

Всё это время Кристофер стоял ошеломлённый и сломленный у порога, не осмеливаясь войти. Периодичный треск бил его по сердцу. Мгновенно он подбежал к Габри и гневно захлопнул крышку шкатулки.

— Что… ты делаешь?!

Он не успел закрыть её раньше, чем Габри увидел бы её содержимое. В руках его уже лежала фотография мальчика со светлыми волосами. Этот мальчик стоял вместе с Кристофером, обнимающим его за плечо. Они оба улыбались, а в руках мальчика — эта самая музыкальная шкатулка. Кристофер чувствовал, как на место тяжести в его груди набухала злоба. Нетерпение. Страх. В глазах его помутнело, и он выхватил карточку из рук Габри с криком:

— Не надо это трогать! Кто тебя просил открывать эту вещь?!

Габри даже бровью не повёл. Крик нисколько не испугал его и не смутил. Он поставил шкатулку на место.

— Мне жаль, — невозмутимо сказал он. — Я случайно задел.

Кристофер ударил кулаком по комоду так, что тот едва ли не сокрушился.

— Не трогай ничего… Прочь руки. Прочь!

После грозных слов повисла суровая тишина. Кристофер мог лишь слышать, как бешено стучит его сердце, заполненное досадой и горем. Эти карусели, которые он прежде видел, детские книжки, детская одежда, домик на дереве, построенный для ребёнка, лес, где тот гулял, — ничто не могло задеть его столь же глубоко, как мелодия из музыкальной шкатулки. «Какая глупость!..» И тем не менее он не мог прийти в себя.

— Господин Флоуренс… — с надежной позвал его Габри, но Кристофер прервал:

— Во всё-то тебе нужно влезть! Почему ты не мог просто не трогать это? Надо было тебе посмотреть, что там, открыть, всё оттуда достать, разглядеть! То, что ты мой гость, ещё не значит, что тебе можно во всё влезать!

— Простите, — беспристрастно ответил он. Кристофер вздохнул сквозь стиснутые зубы и, обуреваемый тревожной злости, попробовал уйти, но Габри окликнул его. — Господин Флоуренс. Пока мы с вами не поссорились, я хочу сказать вам, что тогда, когда вы рассказали мне про Древо желаний, я думал попросить его исполнить одно моё желание: мне хотелось бы, чтобы вы дописали незаконченную вами сказку. «Дух лесных фей». Она ведь незакончена, верно? Вы так и не дописали её.

— И не допишу.

— Вы всё ещё мой любимый писатель, господин Флоуренс. Тот день, который мы провели в лесу, я его никогда не забуду. Вы рассказали прекрасную историю. Я думаю, ваш дар жив.

— Перестань! — огрызнулся он, не дав ему закончить. — Я уже всё сказал. Не стану я больше писать такое.

— Но почему?

— Да потому что некому и незачем, что за глупый вопрос?! — Только потом, когда его крик остался эхом в стенах чердака, он почувствовал холод в груди. Сдержав досаду, он вздохнул и отвернулся. — Чего ты до меня докопался ни с того ни с сего!.. Не желаю больше об этом говорить. Поди прочь!

Последние слова подействовали на Габри. Его выражение из сочувствующего мгновенно стало смиренно-покорным. Он поклонился.

— Слушаюсь. — И ушёл.

Кристофер ушёл сразу после него в свою спальню, показавшуюся теперь ещё мрачнее обычного. Мелодия из шкатулки всё ещё преследовала его, играя в голове, и, казалось, сводила с ума. Он уединился в своей комнате, рядом с окном, за которым отцветал яблоневый сад, и достал одну книгу — недописанную сказку. Меж страниц лежал засохший лист клёна, который когда-то туда положил Себастьян. Настоящий Себастьян.

Глава 3

По молодости Кристофер Флоуренс всегда был одиноким человеком. Среди деятелей искусства было принято полагать, что ремесло писателя и должно в этом заключаться: будь то дождливый вечер или ясный осенний день, писатели сидели одни в своих домах и писали о вечном. Столь чувствительное дело подходило только для тех людей, что умели ценить одиночество и спокойствие. Кристофер был одним из этих людей. Как писатель, он предпочёл бурной жизни покой, а его старинная усадьба, объятая со всех сторон лесами и золотыми садами Медовых Яблонь, была и его домом, и его местом работы, и средоточием всего самого вдохновляющего. Он выдал себя за тень ещё в далёкой молодости — и поныне был предан этому, так что всё, что случалось с ним на протяжении многих лет, он старался принимать с покорностью. Оттого все мнимо полагали, что он не верит ни во что, кроме грусти. Хотя на самом деле он верил во многое — и в сказки, и во сны, и в любовь. Но, будучи тенью, он не привык рассказывать о себе.

Кристофер, как и многие поэты и прозаики, состоял в обществе розенвилльских писателей, числился во многих литературных домах и коллективах. Он писал философские, в основном романтические новеллы и рассказы, которые заимели большую известность сначала в Сент-Габриэле, а затем — в Уотерберге. Несмотря на то, что он часто ходил в городские места вместе со своими друзьями-писателями, ему не нравилось проводить время вдали от дома, да и все вокруг уже были давно осведомлены о его хоть и мягкой, но тихой и замкнутой душе, поэтому зря не беспокоили его. Только однажды, когда друзья повели его на званый вечер в гости к кому-то неизвестному поэту, он выпил много вина и предстал перед всеми в значительно повеселевшем духе. Тот вечер Кристофер до сих пор вспоминал лишь со смущённой усмешкой. Как он весь вечер декларировал шутливые стихи во весь голос и беззастенчиво разводил полемику, как обсуждал нынешних поэтов и как звал всех к себе на усадьбу — всё это он помнил и по сей день. И, конечно, в памяти его навек осталось воспоминание о знакомстве с одной женщиной. Весь вечер одна из гостий сидела рядом с Кристофером и слушала его странные рассказы, и, хотя после всего того сам Кристофер ничего не помнил, через несколько дней ему домой пришло письмо от незнакомки, которое тотчас же вернуло ему память и заставило сгореть от стыда. В любом случае эта женщина растопила его сердце, и вскоре было назначено свидание. Когда шёл листопад, они впервые поцеловались.

Поженились же они лишь спустя несколько лет — оба уже достигли зрелого возраста, а потому решение отнюдь не было неожиданным. Напротив, хорошо обдуманным. Разумеется, домом их стала усадьба в Медовых Яблонях — прекрасное, тёплое место, где прошли лучшие годы их семейной жизни. Жена во многом походила на него, но самой большой её отличительностью для Кристофера была её смелость. Рядом со скромным и мечтательным писателем она, несомненно, отличалась своим ясным и вольным духом, который постепенно выводил Кристофера из тени. В этом единении они поделились своими скромностью и мечтательностью, ясностью и теплом души с их ребёнком, что родился в первых числах сентября. Появившемуся на свет мальчику дали имя Себастьян.

Сразу же после рождения сына супруга Кристофера занемогла, и докторам пришлось забрать её в город. Спустя несколько месяцев она скончалась… Лечащий врач сказал, что причиной смерти стала болезнь, на развитие которой значительно повлияло рождение ребёнка. С младенцем, плачущем на его руках, Кристофер медленно и скорбно смотрел, как его жена навеки закрывает глаза. Вновь отойдя к тени, он попытался принять это с покорностью судьбе. В конце концов теперь он стал отцом, а на его руках лежал тот, чьим глазам ещё только суждено было открыться и увидать весь мир. Именно поэтому нельзя было предаваться вечной скорби: всё ещё обращаясь перед сном к усопшему духу своей любимой, Кристофер так же старался не забывать о том, что она ушла не бесследно, а тот, кого она оставила после себя, нуждался в заботе и ласке больше, чем кто бы то ни было. Больше, чем он сам.

С маленьким Себастьяном было тяжело справляться. Первые несколько лет в доме всегда гостила няня-кормилица. С нею вдвоём Кристофер хоть как-то мог справиться с вечно плачущем ребёнком, которому, очевидно, недоставало материнской руки. В скором времени, пройдя через первые годы с успехом, Кристофер, тем не менее ещё волнуясь, всё же решил, что теперь займётся сыном самостоятельно. Он многому научился от няни — и кормить, и ухаживать за ребёнком, и веселить его, даже когда самому невесело, и быть готовым в любое ночное время встать с кровати и прибежать к его колыбели. Однако в этих трудностях Кристофер мог найти и кое-какое блаженство — ощущение отцовской гордости за то, что он, будучи взрослым одиноким мужчиной, справляется с этим не хуже молодой няни. Хотя, если говорить откровенно, ещё до того, как Себастьяну исполнилось три года, каждый день от его плача он был готов сбежать в лес. Как бы то ни было, младенчество осталось позади. Впереди — начало детства.

Когда сыну исполнилось четыре года и его черты стали похожи на мамины, Кристофер написал ему первую историю — «Мальчик и волшебный лист», повествующее о маленьком герое, подобравшем в лесу странный лист, благодаря таинственному волшебству которого тот мог слышать, о чём говорят деревья, светлячки и все остальные обитатели леса. Эта, казалось бы, случайно написанная сказка сильно вдохновила и совсем ещё маленького Себастьяна, и постаревшего Кристофера, который впервые за столько лет взял перо — и тотчас же написал короткую, но чудесную историю, возродившем его ремесло. После этого, подкрепляемый желанием написать для сына лучшую книгу, он написал ещё несколько историй, и ещё несколько, и вот, спустя всего пару лет, он уже стал одним из самых читаемых современных сказочников. Только из-за него писатель, дотоле пишущий лишь о серьезных, философских вещах, стал писать детские книжки и только благодаря сыну вскоре стал за счёт своих произведений очень известным детским писателем не только в Розенвилле, но и во всём Каене. Да, поначалу его слегка расстроило то, что многие люди разочаровались в его новых произведениях, находя тому оправдание: «Раньше было лучше». Но потом, когда он увидел, с какой заинтересованностью и каким восхищением Себастьян слушал эти сказки на ночь, как воодушевлялся от них и улыбался, ему вдруг стало совсем всё равно, как о нём теперь пересуживаются вчуже. Теперь у него был тот, кому он мог посвятить всего себя без остатка, и всё остальное было совершенно неважно.

В последующих историях Кристофера главным героем всегда выступал добрый, весёлый и романтичный мальчик, каким и рос его родной сын. Поскольку он родился среди деревьев, сахарных клёнов, больших древних дубов, яблоневых садов и недалёких фермерских угодий, куда он бегал погладить и покормить сахарком лошадей и подержать в ладонях желтых пушистых цыплят, его душа принадлежала Медовым Яблоням — их природе и загадкам. Видеть волшебное в каждом маленьком мгновении было даром, предназначенным только для такого ребёнка. Он извинялся перед деревом, когда наступал на его корни или врезался в него, осенью — засушивал опавшие листья, потому что считал, что им не хотелось бы рассыпаться, а, слушая отцовские сказки, иногда он даже плакал.

Старые коллеги Кристофера недоумевали, как столь замкнутый писатель-домосед смог почти в одиночку воспитать сына. Несмотря на то, что разница в их возрасте достигала тридцати лет, с Себастьяном они были лучшими друзьями и любили проводить время вдвоём. Мир по ту сторону их усадьбы не тревожил их, и даже война, которая взволновала Каен после рождения Себастьяна, казалась им далёкой, за гранью их тёплой вселенной и далеко за гранью Медовых Яблонь, где о военных событиях узнавали только через газеты. Кристофер, который смог избежать призыва на службу ввиду своего ухудшенного здоровья, оберегал их маленький с сыном мирок всеми возможными способами, и так они жили наедине с лесом, садами и фермами, а обычные походы в город или в посёлок всегда предвещало для них только прелестное, неспешное приключение.

Живя друг с другом, они многому учились вдвоём: пройдя множество неудачных попыток, они научились печь пирог из яблок, готовить кленовый сироп, и вскоре они вместе сколотили в их лесу домик на дереве, который стал их «кладовкой сказок». Тёмную деревянную «кладовку» освещали и свечи, и светлячки, а повсюду лежали черновики уже давно написанных историй. Себастьян долго пытался уговорить отца сохранить их, и в конце концов он добился своего, ведь, как он оправдывал себя, на этих черновых листах записаны идеи, способные вдохновить на написание чего-то прекрасного и в будущем. Как любитель прекрасного, Себастьян просто не мог позволить этим листам быть сожжёнными. Впрочем, Кристофер не мог отказать: так или иначе, теперь он слыл известным сказочником в Розенвилле и подобное совершенно не казалось ему лишним. На самом деле домик на дереве по-своему зачаровывал Кристофера, а это сказалось только в лучшую сторону. В скором времени он написал ещё много сказок. Среди них были и самые знаменитые: и «Золушка в долине слёз», и «Сад Беллы и Льюиса», и «Шоколадная дорога», и «Ночь на ферме», и «Принцесса из королевства веток и роз», и, наконец, первый том «Дух лесных фей», который снискал неожиданно большую известность даже за границей. Себастьян был вне себя от счастья, когда узнал об этом. К тому же, его радовало и осознание того, что он тоже поучаствовал в создании этой истории, ведь сказка «Дух лесных фей» зародилась случайно, когда он принёс отцу букет листьев клёна, дуба и еловых веток и с улыбкой назвал это дарами лесного духа.

Почти всегда в глазах этого ребёнка сияла радость, его руки то и дело приносили домой всякую всячину, в его голове всегда было много странных, но очаровательных идей, а сердце его, казалось, трепетало всегда, независимо от того, что могло чувствовать в определённый момент. Себастьян обладал огромной силой воображения, что позволяло ему получать вдохновение извне и впоследствии дарить его всем вокруг, в особенности отцу. Себастьян всегда брал с земли красивый опавший лист, собирал смолу, вставал в позднюю ночь ради звездопада, шутливо болтал с деревьями и фантазировал о таинственных мирах, доступ к которым мог быть спрятан где-угодно. С долей игривости он предполагал, что его пропавшие тапочки на самом деле были спрятаны домовыми эльфами, и чтобы их задобрить, оставлял им молоко с мёдом у подтопка на ночь, а утром тщательно осматривал печь на наличие их следов. Его выходки заставляли Кристофера искренне смеяться. Он благодарил бога за то, что его сын вырос с подобным складом души, — так, они жили на усадьбе в полном единодушии, и пожаловаться можно было разве что на монотонный хор сверчков, который был слышен каждый вечер на заднем саду. Себастьян рос, привыкая и к этому, и к теням леса неподалёку, и к древесным ароматам, и к объятиям густых яблонь. Должно быть, усадьба принимала неявное участие в его воспитании. Как мама, которой у мальчика никогда не было, Медовые Яблони всегда любили его и берегли и даже помогали ему в его играх.

Ласковый характер Себастьяна хорошо сочетался с его весёлой, игривой стороной, полной детского баловства. Он нарочно порой приносил в дом букашек, чтобы пошутить над отцом, не выносившим их, а после недовольных его слов только пожимал плечами и смеялся:

«Ой, видел бы ты своё лицо!»

Кристоферу ничего не оставалось, кроме как вздохнуть и устало проговорить:

«Ну что за хулиган».

В любом случае подобные выходки не досаждали ему. Даже будучи домашним человеком, прежде всего заботящимся о своём покое, при одном лишь взгляде на сына он становился самым нежным родителем и был готов баловать его каждый день, даже если тот дразнился, заставляя его измученно вздыхать. Ему всё равно нравилось готовить сыну вкусные блюда по утрам — блинчики с кленовым сиропом, кукурузные хлопья с молоком или яблочный пирог, — завтракать с ним на кухне, болтая с ним обо всём подряд и становясь от этого поистине бодрей, провожать его до последней усадьбы, с которой он уже отправится по тропинке к сельской школе, и встречать его у калитки. Нравилось и слушать его рассказы про школу, и про то, как он добирался до неё по лесу или через дома дружелюбных соседей-фермеров, которые не могли его отпустить, не дав ему попробовать их молока или некрепкого домашнего сидра, и про то, как у него на уроке отнимали бумажки, потому что вместо учёбы он писал на них что-то, совсем не относящееся к занятиям, — всё это нравилось ему. Прежде скучающий писатель, теперь Кристофер был полон сил: он любил сочинять, писать сыну рассказы, которые заинтересуют его, обрадуют и затронут самые чувствительные уголки его души. Ему всегда хотелось очаровать Себастьяна чем-то особенным и невообразимым, однако, хоть зачастую ему это и удавалось, на самом деле Себастьяна больше всего зачаровывало всё самое что ни на есть прозаичное, в чём он, по своему обыкновению, всегда мог найти что-то потаённое и прекрасное. Это умение передалось ему от отца.

Эти созерцательные гулянья по лесу, обратная дорога домой среди холмов и ферм и мелькающие в конце пути огоньки в окошках усадьб Медовых Яблонь приносили ему больше всего покоя и одушевления, особенно осенью, когда дубы надевали свои золотистые наряды, клены, выстроившиеся на пути к дому, поражали взор багряно-алыми тонами, на фермерских полях стояли перевязанные стога сена и весь яблоневый сад позади калитки дома Флоуренсов дарил каждый день своим хозяевам букет медовых фруктов и ароматов. В эти моменты в сердце Себастьяна рождались самые замечательные идеи, которые вследствие Кристофер запечатлевал и в своих сказках. Как только мальчик повзрослел, вместе с отцом они стали писать сказки вместе, черпая вдохновения из всего, что их окружало. Пока многие дети гуляли во дворе с ровесниками, Себастьян вместе с отцом, сидя на веранде в осеннюю пору, возлюбленную ими, писал сказки. Вечером они готовили себе простой ужин на огне, а после этого садились у камина и перечитывали все истории, то впоследствии изменяя их, то окончательно переписывая, то наслаждаясь ими вдоволь и оставляя их в покое. Ночью была колыбельная, а затем — долгий, крепкий, сладкий сон. Так и проходила их совместная жизнь.

Себастьян был очень чувствительным, а из-за того, что он жил почти в глуши — рядом с лесом и вдалеке от остальных усадьб и ферм, — само собой разумеется, он не всегда умел владеть собой. Конечно, они часто выезжали в Сент-Габриель, чтобы сходить в церковь, на ярмарку или просто прогуляться улицам, аллеям, по берегам Айне, но однажды им была предоставлена возможность выехать далеко за пределы их милого края — не только провинции Сент-Габриеля, но и самого Розенвилля. Они поехали в Шарлот-Ли — место, где расположился самый известный в Каене театр; там же показывали пьесу, основанную на первом томе «Духа лесных фей». Что Кристофер, что юный Себастьян — оба словно выбрались из берлоги; оба растерянные, оба немного волнующиеся, они сидели в самом конце зала и вечно слышали: «Тсс!» от тех, кто был недоволен их перешёптываниями. Спектакль на самом деле очень понравился им. Восторженный, после окончания спектакля Себастьян, побежал ко всем актёрам и актрисам за кулисы передать им своё восхищение. Он каждому пожал руку, каждого похвалил, а затем даже прибежал к музыкантам, исполнившим «Колыбельную отца» из сказки, и отдельно поблагодарил их за их выступление. Было неловко, но Себастьян отвлёк их от музыкальных инструментов, чтобы пожать им руки. Наблюдая за всем этим, Кристофер умилённо смеялся. А Себастьян уже чувствовал себя смущённым.

Дабы побороть его смущение, как только они покинули театр, Кристофер купил ему небольшой подарок в одной из сувенирных лавок Шарлот-Ли. Это была музыкальная шкатулка в виде небольшой исписанной узорами деревянной коробочки, покрытой лаком, — как только крышка открывалась, оттуда лилась тонкая красивая мелодия, а маленькая, выструганная из дерева фигурка танцевала в такт с ней.

«Папа, дурак, она же дорогая! — растерянно говорил Себастьян, принимая подарок. — Сколько ты потратил на неё? А хватит ли нам денег на путь домой? А что нам теперь делать? О, я придумал — давай продадим твою смешную шляпу!»

И вновь Кристофер добродушно хохотал над его словами. Он сумел заверить взволновавшегося Себастьяна, что денег у них ещё предостаточно, шляпа не такая уж и смешная, а он более, чем достоин подобных дорогих подарков, после чего сын обнял его и горячо поблагодарил, сказав, что это лучший день в его жизни. Желая запечатлеть этот момент, они с Себастьяном попросили одну фотографию у местного фотографа. На снимке они стояли рядом: Кристофер обнимал его, а Себастьян, счастливый и благодарный, держал в руках прекрасный подарок и улыбался. Всю обратную дорогу в поезде он не спускал глаз со шкатулки, а полученную фотографию он положил вовнутрь неё, говоря, что так она лучше сохранится.

Но прекрасная поездка не оставила после себя столько же приятных воспоминаний, сколько хотелось бы. Как только они приехали домой, Себастьяну стало нехорошо. У него поднялся сильный жар, и Кристоферу пришлось уложить его в постель. Он думал, подобную простуду можно было подхватить в поездке, ведь то была осень, однако и спустя несколько дней самочувствие сына не подавало никаких признаков улучшения. Доктор, которого Кристофер вызвал на дом, озвучил неожиданное, печальное известие, от которого столь отчаянно прятался Кристофер все эти годы. Заболевание головного мозга. Он не запомнил точно название болезни, что назвал ему доктор, но отчётливо услышал одно:

«От этого страдала когда-то и ваша супруга. Передавшая по наследству болезнь может стать губительной и для мальчика».

Кристофер, узнав об этом, решил, что пока будет лучше сохранить это в секрете. Ведь это в конце концов не было приговором: в нынешнее время на всё имелся свой рецепт. Осталось лишь купить лекарства, научиться ставить уколы, обеспечить спокойное лечение. «Волноваться не о чем… это можно пережить», — успокаивал себя Кристофер, чувствуя тем не менее, как его руки тревожно трясутся, а к глазам подступают слёзы.

Следующие дни после посещения доктором усадьбы Себастьян уже чувствовал себя получше. Температура не пропала, но хотя бы понизилась; теперь он мог встать с кровати без головокружения. Правда, вместо этого у него пропал и аппетит. Любимые блинчики с кленовым сиропом он отодвигал, в сторону яблочного пирога он даже не глядел и в общем не мог даже и крошки в рот положить. Его стало всё чаще тошнить и бросать в жар, но уколов, которые, по словам отца, могли бы облегчить его состояние, он упорно избегал. Бегал по комнате, приговаривая «ой нет, ой нет!» и даже посмеивался, а Кристофер, прикрывая ладошкой шприц, шёл по его следу и благосклонно улыбаясь, стараясь не быть грустным или слишком давящим, повторял: «Бас, вернись. Ну хватит бегать. Всего один укол». Тем не менее однажды Басу пришлось смириться и покориться. Он мужественно выносил уколы, и это было для него своеобразной игрой, чтобы побегать по дому от злодея-отца с иголкой. Он хохотал и прятался за дверьми. Тогда Кристофер и вовсе забывал о том, зачем он вообще держит в руках шприц. Он самозабвенно вовлекался в это игривое настроение и был рад лишний раз вызвать у Себастьяна громкий заливистый смех.

Несмотря на это, в основном его мечтательный и добрый настрой никуда не делся. Вместе с отцом Себастьян всё так же занимался своими привычными делами даже с клеймом «больного»; он любил медленно ходить с ним по лесу рука об руку, лежать у него на коленях, любил слушать его сказки перед сном, дразнить его и озорничать. Кристофер старался поддерживать его расположение духа, но постепенно стал замечать, что дух Себастьяна начал угасать. Букеты из лесных листьев и веток, которые собирал отец, чтобы порадовать его, лишь изредка могли вызвать у него улыбку. В другом — он был слишком тих. В школе у него не имелось ни одного друга, а потому к нему, кроме отца, доктора и некоторых соседей, приносивших ему гостинцы с урожая, больше никто и не заходил. Кристофер делал всё возможное ради его радости, но ей не было место в душе одинокого, страдающего от неизъяснимых слабостей ребёнка. Именно это и подтолкнуло его вскоре к очень странным поступкам.

«Что ты сказал?» — как-то раз спросил Себастьян, когда они сидели с отцом в гостиной. До этого они сидели в полной тишине, каждый за своей книгой.

«Ничего, — ответил Кристофер. — Я ничего не говорил».

«Нет, только что. Ты что-то сказал».

«Я ничего не говорил, Бас», — повторил Кристофер и серьёзно взглянул на сына. Выражение его лица было каким-то испуганно-растерянным. С такого незначительного момента началось то, чего Кристофер больше всего боялся.

Следующим вечером, в тихие закатные сумерки, Кристофер вместе с Басом собирали яблоки в саду, и за всё это время Бас не проронил ни слова. Обычно он вёл себя игриво, но теперь же его поведение сделалось совсем странным. Не по своему обыкновению, он медленно ходил из стороны в сторону, молча срывал яблоки и молча клал их в корзинку, иногда безразлично шелестя сухими листьями под ногами. Собрав целую корзинку, Кристофер пошёл ближе к дому, но не успел он и дойти до порога, как услышал из сада громкий крик сына и его последующий плачь. Кристофер мгновенно всё бросил и побежал на зов.

«Себастьян! Что случилось?!» — волнительно спрашивал он. Как только он прибежал, он увидел странную картину: Себастьян лежал на земле, окружённый рассыпанными яблоками, и громко рыдал, не в силах даже поднять головы. Его ноги будто полностью отказали. Глаза, прежде всегда глядевшие на всё с весельем, затуманились слезами. Теперь это был совершенно другой человек.

«Меня напугала фея!» — всхлипывая, отвечал он и продолжал плакать.

Фея?.. — глухо раздалось в голове у Кристофера. Холодный пот прошёлся по спине, и сердце забилось как не в себя.

Тем временем мальчик продолжал, дрожа: «Она меня напугала, и я выронил все яблоки из корзины. И вот они испачкались! Я же не знал, что она будет прятаться за деревьями, я даже не знал, что у нас здесь водятся феи! Почему ты не говорил, что феи и правда бывают и что они… такие страшные?»

Такого не может быть, — произнёс Кристофер опять же в своей голове. Заставив себя улыбнуться, он протянул сыну руку и помог ему встать. Мальчик держался за край отцовского свитера и как в первый раз вставал на ноги. Кристофер вытер ему слёзы, забрал сломанную корзинку. Его задачей тогда было только утешить его.

«Всё хорошо, не плачь. Это, наверное, тебе что-то померещилось… Ну же, не плачь, иначе я тоже расстроюсь. Давай мы отведём тебя домой и погреемся у камина», — предложил он, в душе терзаясь от горького осознания. Доктор предупреждал, что одной из последствий болезни может стать помрачение рассудка, но Кристофер не придал этому особого значения, поскольку думал, что до этого не дойдёт. Судьба же, как бы то ни было, оказалась непредсказуемой. Теперь, слушая рассказ сына о том, как его напугала фея, как она улетала далеко-далеко вместе со своими подругами, Кристофер понимал: Себастьян начал бредить.

Улыбка его с каждым разом становилось всё более и более бессильной. Когда Кристофер протирал его тело мокрым полотенцем, он чувствовал холод его кожи. Сколько попыток согреть его он ни предпринял, Себастьян дрожал от холода даже сидя у подтопка. Перед сном его тяжелее всего было накормить. Он отмахивался от еды, всегда говорил, что ему дурно, а потом уходил один спать к себе в комнату, бледный и замерзший. Кристофер не говорил ему, в чём дело, поскольку до конца верил — это только надо пересилить, и всё вернётся на свои места. Но Себастьян уже терялся в догадках, почему огонь его не греет, голова вечно раскалывается, а аппетит и вовсе пропадает. Он уже боялся, что чем-либо обидел фей, и те из жажды мщения вызвали у него болезнь. Но Кристофер изволил уйти от ответа:

«Просто ты взрослеешь, и на твоё тело начинает влиять погода. Вот как только посветит солнце, тебе сразу же полегчает».

Но солнце всё никак не выглядывало, и Себастьян начинал волноваться. У него совсем пропал сон. Если ему и удавалось уснуть, то лишь колыбельная отца, спящего рядом с ним, могла сопроводить его в страну грез. Только эти мгновенья дарили ему немного нежности и ненадолго выводили из горячечного беспокойства.

В течение нескольких последующих месяцев его поведение успело поменяться множество раз: сначала он старался быть таким же радостным, как и всегда, затем сдался и стал молчаливым, приняв равнодушный облик, а после всего этого в нём разошлось его бредовое помешательство. Под жаром он говорил, что феи снова прилетали к нему в спальню и пытались предупредить о чём-то, а спать он боялся, потому что ему казалось, во сне они его заколдуют и от этого он никогда не проснется. Кристофер слушал это каждый день. Как и сын, теперь он не выходил из дома совсем, а главным гостем теперь был только надомный доктор. С ним Кристофер разговаривал исключительно наедине. Ему не хотелось, чтобы Себастьян знал обо всём этом, — запутанных мыслей в его голове было и без того предостаточно, — и ему не хотелось бы, чтобы Себастьян знал о том, что ему осталось совсем недолго. О последнем доктор оповестил Кристофера в один из дней посещения. Сохраняя истину в секрете, перепуганный до самых недр души, он продолжал робко верить, что всё пройдёт.

С течением времени щеки Себастьяна, которые раньше всегда багровели, когда он вдохновлялся, сильно впали, и сам мальчик стал ужасно худым и бледным. Его волосы, прежде походившие на золото, стали выпадать, и между остатками поблекших прядей уже остались проплешины. Он уже действительно стал ко всему равнодушен: даже уколы, которые прежде ему давались нелегко, он стал выносить с безразличием, будто бы и вовсе не чувствуя их. День ото дня он таял, и в иные минуты руки его коченели и дыхание приостанавливалось. В монотонном бреду он выходил ночью к двери и безнадёжно дёргал за ручку, повторяя тихим голосом: «Пустите… пустите меня, мне на-а-а-адо». Его ночные побеги участились, и Кристоферу в одночасье пришлось закрыть дверь на оба замка, а ключ спрятать у себя. Он надеялся, что хотя бы это сможет помочь. Тем не менее это никак не изменило ситуацию. По ночам Себастьян всё ещё не спал, а рыскал во тьме по дому и только искал выход наружу. Вместе с ним всю ночь не мог сомкнуть глаз и Кристофер, безуспешно пытающийся уложить его обратно в кровать под его нескончаемые стенания и попытки вырваться. В конечном счёте в доме по ночам всегда горел свет, и никто не спал. Вскоре Кристофер даже привык к вечному тревожному голосу, витающему между комнат, и впоследствии перестал прислушиваться к нему. Вскакивать посреди ночи он также потерял все силы и, лёжа в своей спальне без сна, лишь изнурённо слушал через стену, как его блуждающий по темноте сын разговаривает сам с собой, иногда испуганно что-то шепча, как будто чего-то остерегаясь, а иногда рассуждая о чём-то совершенно безумном.

Иногда Себастьян казался, наоборот, слишком спокойным. Но даже при этом он признавался в страшных вещах.

«Лучше бы я не рождался», — сказал он однажды за ужином с мрачным, безнадежным выражением лица. Подобные фразы из его уст Кристофер слышал так часто последний месяц, что научился не ужасаться им. Пройдя через многое, он научил себя реагировать на них спокойно.

«Пожалуйста, не говори так. Ты — самое дорогое, что есть», — отвечал он, выдавливая из себя это спокойствие. Тёмные глаза Себастьяна, его взгляд были жуткими для тринадцатилетнего мальчика.

«А феи мне говорили, ты хочешь меня убить, — шептал он. — Мне говорили тебя бояться. Я не поверил, конечно… но мне страшно. Почему они говорят такие вещи? Ты же мой папа, разве ты можешь так поступить? И всё же, может они правы?.. Тогда задуши меня ночью, пока я буду спать. Мне, правда, страшно, но я всё равно… я так не хочу мучиться».

Кристофер обещал себе больше не приходить в ужас от этих слов, но он не сдержал обещания, когда Себастьян заговорил уже совсем как умалишённый. В тот вечер он накричал на него, сказал в ярости, что устал слушать подобный бред и не единому слову он не верит. Себастьян впервые так плакал. Как только Кристофер понял, что перешёл черту, мальчик уже убежал из дома. Искать его долго не пришлось: в самую ночь он, продрогший и с заплаканным бледным лицом, прятался в «кладовке сказок», на дереве, и когда отец прибежал к нему, забрался к нему наверх и рассыпался в извинениях, Себастьян только глухо сказал:

«Лучше бы ты меня задушил».

Той ночью Кристофер понял, что уже всё потеряно.

Все волнения и горести приходили неожиданно, и Кристофер не успевал со всем справляться. В доме водворился настоящий бардак. Кристофер и забыл те времена, когда сын ещё не был болен. Как давно это было? Все былые прогулки по лесу, смех и уютные завтраки по утрам как будто бы были просто миражом, давно растворившимся в холоде дома. Мир поделился на «до» и «после», и то, что было «до», навсегда потерялось в памяти Кристофера. Порой ему казалось, что он тоже уже сходит с ума…

Себастьян всё ещё был снедаем болезнью. Как только улыбка на его лице становилась полоумной, Кристофер и сам пугался. Себастьян раскололся надвое. Первый его облик — облик плачущего маленького мальчика, боящегося за свою судьбу, — заставлял Кристофера страдать от жалости. Второй облик — облик мрачного больного ребёнка, не скупящегося на грубости и жестокие слова, живущего в собственном бреду, — заставлял Кристофера вздрагивать от тревоги. Бывало, Себастьян сбегал один в лес, а приходил домой с окровавленными ладонями и жутким, даже маниакальным выражением лица. Кристофер постоянно опасался, что Бас убежит глубоко в чащу леса и заблудится там. Или что заберётся в домик на дереве и не сможет или не захочет слезть. Или даже доведёт себя до смерти самолично — от этих мыслей Кристофер приходил в полнейший ужас.

С каждым разом исповеди сына становились всё кошмарнее. Он рассказывал несусветные вещи, якобы он вдруг услышал, как дерево просит его дать ему крови, чтобы насытиться ею, и во исполнение его воли он порезал себе руку. В следующий раз он пришёл с расцарапанными ногами. Это он оправдал тем, что за ним гнались лесные призраки. А все веточки, листья, заставшие капли смолы он приносил теперь лишь потому, что ему кто-то наказал это сделать и спрятать всё это под своей подушкой. Этим «кем-то» могли быть и феи, и выдуманные им же самим создания — в любом случае это было лишь выдумками, в которые он верил. В то же время Кристофер наоборот — веру свою окончательно потерял. Он стал закрывать дверь на два замка даже в дневное время.