Но сохранились фрески. В том числе фрески во Введенском соборе Толгского монастыря под Ярославлем. В 1932 году в разоренном советской властью монастыре разместилась контора Волгостроя, во Введенском храме был сооружен огромный бассейн — модель Рыбинского гидроузла для натурных испытаний конструкций плотины и шлюзов. Потоки воды обрушивались с фанерных запруд на каменный пол собора. С потолка и сводов взирали на все это участники вавилонского столпотворения — одного из сюжетов росписи, выполненной в лето 1690 года артелью ярославцев под руководством Дмитрия Семенова, Василия Осипова и Федора Федорова (их имена — в клейме на одной из стен Введенского собора).
Поток схлынул со временем, в соборе вновь идут службы,
Трактора и сенокосилки давались изографам не очень ладно, вскоре они нашли другую ниву — русские сказки, все эти царевны с богатырями, пушкинские царь Салтан и Черномор, а потом, покрутившись вокруг Китежей и берендеев, уже в 1970‑е, городецкие мастера вернулись к пряхам и гармонистам, прогулкам по Волге барышни под зонтиком и кавалера на веслах — тот в фетровой шляпе, с цветком в петлице полосатого пиджачка.
Городецкая роспись была светской, изображались барышни и кавалеры, конные экипажи, паромы, причалы и пароходы — Волга же под боком, — а также рисовались застолья, пиры, свадьбы, загородные прогулки, парады и иногда сражения.
В 1920‑х художникам ивановских сел пришлось перелицовывать традиционные для них иконные сюжеты на новый лад. Так, на лаковых крышках шкатулок появились тракторы и механические молотилки, в небе с кудрявыми иконными облаками повисли краснозвездные самолеты и дирижабли, а апостолы и архангелы примерили тужурки трактористов и кожанки летчиков.
В Городце же «праздничный выезд чиновника» сменился сюжетом «колхозная семья за чтением Конституции» — или вот панно из тех же 1930‑х под названием «Жить стало лучше», где семья собралась за круглым столом, а ее глава меняет пластинку на патефоне — не иначе как марш на гимн. Сталинский лозунг на кумачовой ленте протянут над окнами, на подоконниках — старорежимные герани, между окон, правда, уж не икона, а зимний пейзаж с двумя березами
подмеченным в Хвалынске на Волге Петровым-Водкиным — не только художником-новатором, но и замечательным хроникером волжского уклада. Его дилогия «Хлыновск» — «Пространство Эвклида» — чарующая проза, где факты собственной биографии, как травы с заливных лугов, замочены в волжской воде:
Рождение на Волге уже указывает на что-то — сразу, с детства устанавливается глаз на природные красоты.
Или вот интересное замечание Бунина:
Русская провинция везде одинакова. Одно только там ни на что не похоже — сама Волга. С ранней весны и до зимы она необыкновенна.
В 1903 году молодые люди поженились, вскоре родились дети, Кирилл и Ирина. Бывая в Костроме, Кустодиевы знакомятся с профессором Казанского университета геологом Дмитрием Поленовым, неоднократно гостят у него в усадьбе в крохотной деревне Маурово за Волгой, недалеко от Кинешмы. Плодотворно работая в Маурове и окрестностях («Мельница на реке Яхрусте», «Мост через реку Медозу»), Кустодиев задумался о постройке собственного дачного дома
Как и драматург Островский (живший неподалеку, в Щелыково), Кустодиев обожал волжские бульвары с их панорамными видами. В 1915‑м он писал товарищу: «Сейчас сижу на бульваре в Нижнем — далеко-далеко видны дали на Волгу и Оку с далекими церквями и деревнями».
а «мнимое риманово пространство» отождествить с Дантовыми адом и эмпиреем.
В зерне содержится все, что из него вырастет… Поцелуем вешнего луча — сжатая и бесцветная почка расправляется в свежую зелень и в пышные цветы. Так, под пристальным взором внимания распускаются в уме, из невидного и невыразимого зачатка, мысли — богатые, полные.